Женская рука казанского ЧК

0
32

Феликс Эдмундович ДзержинскийЗнаток женской души Мирабо когда-то говорил эмиссарам французской революции, что «если женщины не вмешаются в дело, то из этого ничего не выйдет». В ВЧК женщины густо вмешались. Землячка — в Крыму. Конкордия Громова — в Екатеринославе. Товарищ Роза — в Киеве. Евгения Бош — в Пензе. Яковлева и Елена Стасова — в Петербурге. Бывшая фельдшерица Ревекка Мейзель-Пластинина — в Архангельске. Надежда Островская — в Севастополе. (Эта сухенькая учительница с ничтожным лицом, писавшая о себе, что «у нее душа сжимается, как мимоза, от всякого резкого прикосновения», была главным персонажем местного террора, когда в Черном море массово топили офицеров, привязывая тела к грузу. Опустившемуся на дно водолазу показалось, что он — на митинге мертвецов.) В Одессе действовала чекистка венгерка Ремовер, впоследствии признанная душевнобольной на почве половой извращенности, самовольно расстрелявшая 80 арестованных, причем даже большевистское правосудие установило, что эта чекистка лично расстреливала не только подозреваемых в контрреволюции, но и свидетелей, вызванных в ЧК и имевших несчастье возбудить ее больную чувственность.

В Казани отметилась следовательница-чекистка Брауде, собственными руками расстреливавшая «белогвардейскую сволочь», при обыске самолично раздевавшая не только женщин, но и мужчин. Побывавшие у нее на личном обыске социалисты писали: «Приходилось недоумевать, что это — особая бездушная машина или разновидность женщины-садистки?»

Прототип Анки-пулеметчицы и «Гадюки»

Женщина-конник, в кожаной тужурке, затянутая портупеей с маузером на боку, Эльза Грундман превратилась для творцов в символ героини смутного времени. С нее писали портреты Анки-пулеметчицы и предводительниц разбойничьих ватаг. Жизнь Эльзы Грундман после войны сложилась трагически. Она не сумела найти свое место в мирной жизни. Какое-то время она пыталась работать в наркомате. В начале тридцатых годов она с пылкостью, свойственной ее натуре, безоглядно влюбилась в начальника Московского уголовного розыска. Завязался бурный роман. Но уйти от детей к Эльзе начальник угро не смог. И Эльза Грундман поступила так же решительно, как она это делала всегда, когда стояла перед жестким выбором. Достала наградной маузер и направила его себе в висок… Ее последним литературным прототипом стала героиня очерка Алексея Толстого «Гадюка».

Демон Крыма

Демон КрымаВремя, проведенное в тюрьмах, сделало ее жестокой, иногда до патологии. Новая партийная кличка — Демон — как нельзя лучше подходила ей. Крым был передан в руки Бела Куна и Розалии Самуиловны. Торжествующие победители пригласили в председатели Реввоенсовета Советской Республики Крым Льва Давидовича Троцкого, но тот ответил: «Я тогда приеду в Крым, когда на его территории не останется ни одного белогвардейца». Руководителями Крыма это было воспринято не как намек, а как приказ и руководство к действию. Бела Кун и Землячка придумали гениальный ход, чтобы уничтожить не только пленных, но и тех, кто находился на свободе. Был издан приказ: всем бывшим военнослужащим царской и Белой армий необходимо зарегистрироваться — фамилия, звание, адрес. За уклонение от регистрации — расстрел. Не было только уведомления, что расстреляны будут и все, кто пришел регистрироваться…

 

«К чему даже эти вопросы о происхождении, образовании. Я пройду к нему на кухню и загляну в горшок, если есть мясо — враг народа, к стенке!»

Чекист МИЗИКИН

 

Мы залпами вызов их встретим —
К стене богатеев и бар! —
И градом свинцовым ответим
На каждый их подлый удар…
Клянемся на трупе холодном
Свой грозный свершить приговор —
Отмщенье злодеям народным!
Да здравствует красный террор!

 

Недоучившаяся гимназистка 

ВЕРЫ БРАУДЕ в молодости«У меня не было разрыва между политической и личной жизнью. Все, знавшие меня лично, считали меня узкой фанатичкой, возможно, я таковой и была».

В. БРАУДЕ

Когда юные поклонницы спрашивали Веру Фигнер о том, что ей дало шестилетнее пребывание в Родионовском институте благородных девиц, она отвечала: культурную выправку. И чувство товарищества. Вере Булич терпения хватило только на год. К тому моменту, когда она попала в это привилегированное учебное заведение, за ее плечами были многочисленные стычки с начальством и педагогами Мариинской гимназии, откуда ее исключили в четвертом классе. Дворянское вольное деревенское житье образованного семейства сформировали в ней несколько анархические наклонности. Внешняя дисциплина явно была не по ней. Стоит ли удивляться, что и в институте она вошла в конфликт — на этот раз с Законом Божьим, уроки которого считались обязательными? Родители были убежденными атеистами и вообще «университетскими» людьми, не молившимися и на признанные общественные авторитеты. Отец, Петр Константинович, приходился внучатым племянником и знаменитому профессору и ректору Буличу, и Бутлерову, учившему его химии, а мать принадлежала к роду Чаадаевых, гордившихся своим знаменитым родственником, Петром Яковлевичем, — официально, чуть ли не самим царем, объявленным сумасшедшим за уничтожающую критику России. Девочка, по ее внутреннему разумению, просто не могла не презирать своих соучениц, с удовольствием осваивавших светские условности и навыки дворянских жен.

За нехождение на уроки Закона Божьего ее и вышибли из института.

Спасло положение появление в городе частной женской Котовской гимназии, поместившейся в только открытом Доме Кекина. Сдав экстерном курс пятого класса, Вера Булич перешла туда. И сразу же угодила в ученический кружок левого направления. Тут жизнь кипела и живо напоминала «Подпольную Россию» Степняка-Кравчинского, чьи заграничные издания ходили по рукам «сознательной» молодежи. Прокламации, тайные поручения… Россия шла к своей первой революции, и опытные агитаторы, испытывавшие нехватку рук, не жалели ученической молодежи. Немудрено, что водоворот событий захватил Веру Булич. А когда в 1905 году университет прикрыли, а его аудитории заняли солдаты, горячие головы безрассудно бросились в уличную борьбу. Результатом стал арест пятнадцатилетней гимназистки. Ей повезло: по малолетству жандармы просто сдали девицу родителям под расписку. Но сидеть тише воды и ниже травы юная максималистка не захотела, и когда отец потребовал прекратить опасные социальные опыты до окончания курса гимназии, она взяла пару белья и ушла жить в «коммуну» на Старо-Горшечной улице — ныне Щапова. И ни капли не жалела о том, что сменила свою отдельную комнату с комфортабельной кроватью на неопрятную коммуналку, где и сами лежанки-то использовались часто в очередь. Сейчас это назвали бы девиантным поведеним, а тогда оно было нормой для части молодежи — нормой, освященной именами генеральской дочери Софьи Перовской, дочери члена Государственного Совета Натальи Климовой, многих других. Некоторые видели в этом даже определенный шик — «сходить в народ». Это и теперь водится — под видом рок-коммун, «снежных десантов», иных более серьезных сект.

Большая часть беглецов со временем возвращалась к обычной жизни, они обзаводились семьями, положением в обществе. Но были и другие, кого изнурительная, полная лишений партийная жизнь ожесточала, превращала в фанатичек. В казанской тюрьме, куда вскоре угодила Вера Булич, она встретилась с такой пассионарной личностью — знаменитой народоволкой Ошаниной, угробившей тридцать лет на борьбу с режимом. Кожа у нее напоминала рыбью чешую, зато глаза сверкали молодой синевой. Это производило большое впечатление.

Страна тогда жила сообщениями о нескончаемых покушениях на губернаторов и жандармов, по всей Волге помещиков выживали из имений, пускали им «красного петуха». В чистопольском имении дядюшки бунтарки — Александра Константиновича Булича, служившего земским начальником, куда Веру определили — благодаря связям — на поднадзорное житье, она сошлась с местными эсерами и деревенскими хулиганами. И выкинула номер: предложила им сжечь усадьбу! Авторитет был обеспечен. Потом подпалили и сараи материнского поместья — дом, где помещики разместили сельскую школу, остался целым. Но после такого пришлось срочно бежать в Уфу, переходить на положение нелегала, скитаться по России.

Отрезав себя от прежней жизни и родственников поистине хирургическим способом, не пожалев своих чувств Вера приобрела и первый опыт бесчувствия к чужим страданиям. Вполне вероятно, что столь резкое революционное поведение все-таки имело под собой медицинскую почву, какой-то избыток мужских гормонов в крови. Может и наклонность к бродяжничеству. Одних убеждений для объяснения уголовного хулиганства маловато. Недостаточно также сказать: «идея», «аскеза», чтобы понять мотивы подобных поступков. Но была еще и среда революционерства, пронизанная уголовщиной. И свойственная «претерпевшим» мысль: мы пострадали — теперь и вы почувствуйте!

Логика подпольной жизни привела ее, в конце концов, в ряды заговора, ставившего целью убийство командующего Казанским военным округом генерала Сандецкого. Покушение на самодура не состоялось, но важно другое. В 18 лет убийство стало для нее морально приемлемой нормой. В сущности, уже не имело значения то, что она вышла потом замуж — за адвоката-марксиста Самуила Брауде и родила дочь. Вектор жизни был определен до конца: революционная дорожка. Возможно, превратилась бы она в корифея революции, этакую бабушку русской революции, вроде Брешко-Брешковской. Но разразилась революция, и открылся «оперативный простор». 

«Если Ленин бы на деле, а не в одном воображении своем получил власть, он накуролесил бы не хуже Павла I-го на престоле».

В. Менжинский, 1911 год

«Казанское отделение Государственного банка, казначейство, сберкасса вынуждены производить ежедневные выдачи: 1. Частным лицам и фирмам — не свыше 300 рублей; 2. Фабрикам и заводам — в полной сумме… из них деньгами 25%, в остальной сумме облигациями Займа Свободы… Управляющий КОГБ покорнейше просит не отказывать в приеме облигаций…»

«Казанский Совет доводит до сведения населения, что лица, отказавшиеся принимать облигации по цене 85 рублей за 100 нарицательных, подлежат преданию суду революционного трибунала».

«Казанское слово», декабрь 1917 года.

 

«А юнкеров едят собаки…»

С так называемыми «октябрьскими боями» в Казани 1917 года историки в прошлые годы много напутали. Идеологические соображения, призывавшие всюду видеть или роль партии, или происки врагов социализма, выпятили в казанских событиях роль большевиков, которой, по сути, и не было. А была постепенно, в ногу с ситуацией во всей стране вызревавшая гарнизонная буча. События инициировал знаменитый взрыв — второй по счету — Казанского порохового завода. 14 августа в два часа пополудни загорелись мешки с селитрой на платформе Пороховой. Потом огонь добрался до ящиков со снарядами и погребов. Тысячи пудов пороха разнесли вдребезги всю округу. Стекла повылетали за многие километры от эпицентра. Рвалось несколько дней кряду. Говорили, что взлетели на воздух котлы алафузовской фабрики. Были отменены занятия в школах и гимназиях, перестал ходить трамвай, разбежались с базаров торговцы, закрылись магазины. Население срочно упаковывало вещи и бежало из города. Вместе с ним убежали солдаты запасных полков, стоявших в Заречье. Командование ввело в городе военное положение, но этим обозлило солдат. Порядок рухнул, вспыхнули многочисленные митинги с требованием окончания войны. Пошли самочинные захваты оружейных складов, избиения офицеров, требовавших соблюдения военного положения, субординации, устава. Председатель большевистского комитета Грасис играл роль подстрекателя. С противоположной стороны подстрекательством занимался губернский военком Калинин. Не случайно потом, в декабре проводилось расследование «кровавых октябрьских событий». Именно так именовали тогда октябрьский переворот. Газеты, еще не прикрытые большевиками, негодовали: на берегу Казанки валяются трупы юнкеров, поколотых штыками солдат, несмотря на заверения в сохранении жизни. И их едят собаки! И деятели нового режима, словно оправдываясь, говорили о том, что стали жертвами «провокаций», не помышляли ни о каком захвате власти.

В Совете, захватившем политическую власть в октябре, преобладали эсеры и меньшевики. При Совете и был создан еще при Керенском революционный трибунал для суда над провокаторами, жандармами и тому подобными типами, чьи личные дела стали объектом общественного внимания. А следственную комиссию трибунала возглавили руководитель Коалиционного комитета Гирш Олькеницкий и Вера Брауде, лидер «младших» эсеров Казани. Это было еще до официального учреждения ЧК.

В Казани тогда говорили, что и Октябрьская революция, и «чрезвычайка» появились здесь раньше, чем в Центре.

 

Казанский след знаменитого террориста

«Я приехал в Москву в феврале 1918 года, и со мною в кармане было каких-нибудь 500 — 700 рублей керенскими деньгами… Средств никаких не было. Средства я добывал тем, что я сам лично бегал по Москве и находил — где тысячу, где пятьсот, где 2 тысячи керенских денег. Вот какой был первоначальный бюджет».

Так потом вспоминал Борис Савинков самое начало знаменитого своего «Союза защиты Родины и свободы», охватившего пол-России. Организация росла, росла гораздо быстрее, чем он или кто-либо еще ожидал и, конечно, этих денежных средств ни в какой мере не хватало. И именно в это время Масарик прислал 200 тысяч рублей. Вот они-то и спасли организацию. Они дали ей возможность развиваться и прийти в такое положение, когда она своей численностью и организованностью заинтересовала французского посла Нуланса, от которого Борис Викторович получил более двух миллионов рублей.

За несколько месяцев он оформил крупную организацию из осколков партии правых эсеров и отдельных, «бойцовски» настроенных представителей партий кадетов, народных социалистов. Члены этой подпольной организации не только были вооружены, но и подавляющее их большинство имело за плечами боевой опыт фронтового офицерства. Даже среди офицеров латышских стрелков, наиболее близких к Кремлю, Савинков сумел создать ячейку своего «Союза», надеясь с их помощью захватить все большевистское правительство. Савинкова и латышей объединяло общее неприятие только что подписанного большевиками и немцами Брестского мира (по которому Латвия переходила под власть Германии).

В скором времени «Союз» насчитывал около 5000 добровольцев, имел отделения в Казани, Калуге, Костроме, Ярославле, Рыбинске, Челябинске, Рязани, Муроме. В каждом из этих городов создавались склады оружия на случай выступления. Центральный штат «Союза», возглавляемый Савинковым, находился в самом центре Москвы и существовал под видом «лечебницы для приходящих больных». Помимо Бориса Викторовича, руководителями этой организации были генерал-лейтенант Рычков, полковник Перхуров и командир латышского советского полка, охранявшего Кремль, Ян Бредис.

Справка

В уставе организации была указана таблица жалованья, которое выплачивалось каждому члену. По ней рядовой получал 300 рублей в месяц, отделенный — 325 рублей, взводный командир — 350 рублей, ротный командир — 400 рублей, батальонный — 500 рублей и командир полка — 600 рублей. Кроме того, выдавались пособия семьям от 150 до 300 рублей в месяц и бесплатные продукты и обмундирование.

«Не я пошел искать французов, а они меня разыскали и начали свою помощь: сначала дали 20 — 40 тысяч, потом эта цифра возрастала. К концу мая Союз так вырос, что его размеры не позволяли уже оставаться в подполье».

Б. САВИНКОВ 

Савинков первоначально думал о выступлении в Москве. Выступление было назначено на 1 — 2 июня и к этому времени велись приготовления. Однако выступление в Москве было отменено и решено было эвакуировать часть организации в Казань. Захватить Совет народных комиссаров и важнейшие стратегические пункты в Москве было тогда нетрудно, но продержаться невозможно, во-первых, ввиду значительности советских отрядов и, во-вторых, ввиду невозможности прокормить население столицы, так как транспорт был разрушен. Новая власть скоро бы потерпела крах.

Однако бездействие организации грозило ей распадом, и штаб разработал и принял план захвата Казани. Савинков говорил, что «отдал распоряжение об эвакуации части членов организации в Казань на тот предмет, чтобы при приближении чехов поднять там восстание».

Были намечены воинские части для эвакуации, посланы квартирьеры в Казань. Всего предполагалось переправить 500 — 700 человек. Едущим на разведку квартирьерам выдавали при поездке 400 рублей и на наем помещения 2000 рублей; кроме того, квартирьер получал 400 рублей на семью, 150 рублей подъемных и обмундировочных — 100 рублей, пользовался квартирным довольствием. Была составлена особая инструкция, которой должен был руководствоваться каждый эвакуировавшийся член «Союза».

Подвела болтливость некоторых членов… В разгар эвакуации, в ночь на 30 мая, Всероссийской чрезвычайной комиссией был арестован явочный штаб «Союза» в Москве и через него до 100 членов «Союза».

Там же были захвачены план эвакуации в Казань и документы о существовании «Союза» и подготовке выступления в Казани.

 

Теруань де Мерикур: предтеча

Семнадцати лет от роду исчезла из родительского дома вместе с каким-то соблазнившим ее дворянином. В начале французской революции она очутилась в Париже и стала известной Дантону и другим революционным знаменитостям, охотно посещавшим ее салон. Одевалась в короткий плащ, панталоны и нечто вроде сандалий — костюм, в котором тогдашние учебники мифологии изображали амазонок; в публике появлялась обыкновенно верхом на громадной лошади, вооруженная с ног до головы. Когда решался вопрос о судьбе жирондистов, появилась на площади вблизи конвента и горячо защищала партию жиронды. Окончив свою речь, она ушла в тюльерийский сад, где внезапно появилось несколько женщин-якобинок, которые бросились на «кровожадную гетеру, предводительницу парижских людоедов» и подвергли ее мучительному сечению розгами. Она тут же сошла с ума; ее посадили в дом для умалишенных, где она оставалась до самой смерти.

«Ревтрибунал — кратчайший мост от чрезвычайки на погост». (Поговорка того времени)

Собственно говоря, казанской «чрезвычайке» о заговоре стало известно чуть раньше — в конце апреля — начале мая. Местный меньшевик Пионтковский (впоследствии знаменитый историк), занимавший пост заместителя губернского комиссара труда, рассказал Вере Брауде историю о том, как некий однокашник-офицер, происходивший из семьи священника, вдруг предупредил его о скором перевороте. Но назвать его имя Пионтковский категорически отказался. Вера Петровна не стала настаивать и давить на двурушника, а просто просмотрела списки соучеников Пионтковского и вычислила фигуранта. Это был некий Сердобольский, обитавший на Поповой горе — ныне улица Тельмана.

Во время обыска хозяин удрал в окно, а его гости — Нефедов и Богданов — угодили в ЧК. Там Нефедов рассказал и о генерале Попове, руководившем организацией, и о складе оружия, которым заведовал Богданов. Возглавляли дело бывший военком Керенского в Казани Калинин и другой меньшевик — Бартольд. 

29 мая в Казань отправились квартирьеры из Москвы. Явиться они должны были в «Северные номера»: спросить Якобсона — известного эсеровского деятеля эпохи 1905 года, отрекомендовавшись «от Виктора Ивановича». У них был и адрес казначея партии правых эсеров Константина Винокурова — Поперечная 2-й Горы, 12 (Лесгафта), через которого должны были выйти на Иосифа Александровича Спрингловича, начальника боевой дружины правых эсеров и Леонида Ивановича Резенева-Розанова. Но роль квартирьеров сыграли московские чекисты Заковский и Штрингфлер.

С их помощью накрыли весь штаб казанской организации и ее гостей — командира монархистов генерала Попова, москвича-курьера поручика Ольгина-Герцена, правых эсеров Якобсона и Никитину. В записках задержанных Брауде и Олькеницкий нашли сведения о 20 человеках, обещавших помочь с размещением штаба и полка савинковцев, переезжавших в Казань из Москвы.

 

Профессионал своего дела

Следует признать, что казанские чекисты в решительный момент показывали куда большую решимость, чем их противники.

Так 18 июня в водовороте гарнизонной бучи — совсем как в октябре 17-го — чуть было не кончилась, едва начавшись, власть большевиков и «чрезвычайки». В городе появился вооруженный отряд дезертиров с сызранского участка фронта. Гарнизонный комитет тут же взял его под свою защиту и вступил в спор с Советом, предлагавшим решительные меры против беглецов и отправку обратно на фронт. С дверей винных складов на Проломной были сбиты замки, в частях появилось вино, зашумели недовольные. Это происходило в самом Кремле, где стояли бузотеры. Большевики вынуждены были даже перенести свой штаб и архивы в Клуб коммунистов (Карла Маркса, 66). Там они срочно сформировали военно-революционный комитет и, стянув верные им части, приготовлялись вооруженным путем подавить разгоравшийся мятеж.

И снова большие события были предотвращены малой кровью: тайная полиция большевиков — ЧК — переиграла своих противников. Многочисленные аресты выбили руководителей и подстрекателей.

В это время в Казани практически ежедневно печатались списки расстреливаемых контрреволюционеров. О Вере Брауде говорили шепотом и с ужасом.

«Я сама всегда считала, что с врагами все средства хороши, и по моим распоряжениям… применялись активные методы следствия: конвейер и методы физического воздействия».

В. БРАУДЕ

 

Казанское подполье в конце июля 1918 года послало представителей в Симбирск с предложением Комучу и чехам спешно идти на Казань, соблазняя их золотым запасом России, сосредоточенным в подвалах Госбанка, и сильной поддержкой подполья, готового поднять восстание. Мятеж планировался на 8 часов вечера 5 августа, но выступление состоялось только в два часа пополудни следующего дня, когда отряды чехов, Степанова и Каппеля прорвались к центру города. По городу носились грузовики с молодыми людьми, на руках которых красовались белые повязки. Они врывались в дома, производили аресты. Подавляли очаги сопротивления — здание ЧК на Гоголевской, Клуб коммунистов на Грузинской (Карла Маркса), «Казанское подворье», где была ставка главкома Восточного фронта Вацетиса. Тогда то и были расстреляны оставшийся в Казани на подпольной работе Шейнкман, Вахитов, схваченный в пригородном селе Богородское, значительная группа коммунистов — Гассар, Комлев и др. 

Их нежные кости сосала грязь,
Над ними захлопывались рвы.
И подпись на приговоре вилась
Струей из простреленной головы 

После освобождения Казани глава ЧК Восточного фронта Лацис докладывал в Москве: «Расстреливать некого. Всего шесть смертных приговоров». Но потом в центральных газетах начали публиковать призывы к проведению красного террора. Лацис был вызван на заседание казанского комитета РКП(б). Его упрекнули в том, что он недостаточно энергично проводит политику красного террора в жизнь. После этого ситуация резко изменилась: бессудные расстрелы в городе стали обыденным делом. Это вообще было удобнее: устранять противников вместо того, чтобы с ними договариваться.

И не все их противники ушли из города. Знаменитая Лариса Рейснер к примеру, которая в ходе своей «разведки» в город, занятый белочехами, попала в тюрьму, нашла своего квартирохозяина — бывшего пристава Алексеева, благодаря которому она была схвачена. Схвачена неумело — ибо ушла из-под охраны. Пристава расстреляли. Искали чувашских участников «учредилки» Васильева, Николаева, Алюнова. Сажали под замок судебных деятелей, несших службу в августе. Шестьдесят представителей рабочих расстреляли за требование восьмичасового рабочего дня, пересмотра тарифных ставок и удаления свирепствовавших мадьярских отрядов. 10 сентября газета чекистов «Красный террор» опубликовала списки врагов Советской власти и пригласила всех желающих поработать по этим «проскрипциям». Точно неизвестно, но были, очевидно, и вознаграждения доносителям — как в Древнем Риме, обычаи которого пытались возродить красные вожди на берегах Волги в 1918 году.

Правой рукой Лациса была Вера Петровна Брауде, путь которой лежал вслед за частями, наступающими на Колчака. Там она прославилась массовыми казнями своих бывших партийных собратьев — эсеров. Так она старательно отскребала от себя старую кожу партии «народолюбцев».

 

Упрямые факты биографии…

Томск. Декабрь 1919 года. Местной дружины скаутов как таковой не существовало. Большая часть скаутов, вместе со своими родителями, бежала вслед за войсками. А те, которые еще оставались в городе, сидели тише воды, ниже травы, только по вечерам собираясь на квартирах друг у друга и делясь теми страшными новостями, которыми был переполнен город. Тем не менее в темном помещении одного из классов сидели двое скаутов и знаменитая Брауде, одно имя которой наводило страх на всю Сибирь. Обоих мальчиков-скаутов допрашивали долго: от них потребовали, чтобы они назвали всех известных им скаутов и чтобы они выдали революционным властям знамя дружины. Юра и Миша решительно отказались исполнить и то и другое. Скауты мужественно вынесли страшные нравственные пытки допроса чудовищной женщины, но не сдались, не поколебались. Без единого стона, без страха, без слабости принял через месяц девятнадцатилетний скаутмастер Ган смерть от пули, а шестнадцатилетний Юра Павлов тихо угасал на Черемховских рудниках.

Словно в издевку, в 1938 году Вере Петровне инкриминировали именно «эсерство». Умерла она в 1961 году полностью реабилитированная, в звании майора КГБ и с внушительной персональной пенсией в три тысячи рублей.

Интересно, как отвечала заслуженная революционерка и чекистка на вопросы школьников, которые и тогда страдали от лицемерия учителей и родителей? Советовала ли рвать решительно и уходить бесповоротно?

Андрей КРЮЧКОВ

 
Если вы еще на свободе, это не ваша заслуга, это наша недоработка!

Ф.Э. ДЗЕРЖИНСКИЙ

ОСТАВЬТЕ КОММЕНТАРИЙ

Прокомментируйте
Пожалуйста, введите свое имя