Наш паровоз, вперед лети

0
127

Во времена Брежнева мало у кого из ученых, наших и западных, были сомнения в конвергенции – схождении капитализма и социализма: и мы, и Запад были индустриальными, держали курс на НТР, летали в космос, стремились к общечеловеческим ценностям. Теперь все чаще говорят о дивергенции — расхождении в разные стороны развития передовых стран и России. Перед страной, переживающей деиндустриализацию, снова маячит перспектива «большого скачка». Вопрос в том, каким способом его осуществить. 

По итогам двадцати лет реформирования в нашем городе самыми крупными предприятиями стали местные высшие учебные заведения. Университет, пединститут, химико-технологический, КАИ — у всех по два десятка тысяч студентов. Грядут и еще большие перемены: слияния, РЕБРЕНДИНГ, ГРОМАДНЫЕ ИНВЕСТИЦИИ… Вузы хотят превратить в производительную силу в самом прямом смысле слова. Отсюда ждут явления новой экономики, у которой есть пока только имя — «экономика знаний». Здесь, как предполагается, зародятся и будут жить сотни малых инновационных фирм. Насколько обоснованны эти надежды и какую стратегию выбирает для себя наша высшая школа, рассказывает Василий ТЕРЗИ, старый знакомый журнала, руководитель Института корпоративного менеджмента при Казанском техническом университете (КАИ) — ныне Институт дополнительного профессионального образования. Ему хорошо видны все пробелы в работе лучшей кузницы инженерных кадров республики.
Василий Федорович, как поставлен современный образовательный процесс? Какие амбиции воспитывает он?
  — Никаких. Людей, которые активно занимались наукой и читали современные курсы, уже почти и нет. Те, которые читают сегодня, не удовлетворяют самых актуальных образовательных потребностей. Есть и такие преподаватели, которые не могут воспроизвести содержание учебника. Студенты активно живут в интернет-среде, знают, насколько востребовано нынешнее образование. Какие же амбиции могут быть?
Магнат Прохоров сказал, что половина выпускников наших вузов «сорняки на рынке труда», потребности в рабочих профессиях искусственно раздуты, производительность труда вчетверо ниже американской и расти вверх не собирается. А мы такой шум вокруг кластеров поднимаем! Выходит, образование соответственно запросам существующей экономики сегодня уже не нужно?
Соответственно существующей, думаю, нет. Зачем нам расточник, номенклатуру продукции которого можно безболезненно заменить штамповкой и литьем? Задача состоит в подготовке кадров для инновационной экономики, которой пока и нет. Сегодня в сфере образования нередки смешные настроения: пусть промышленность скажет, какие кадры надо готовить! Да что она может сказать, если не знает, какой продукт выпускать? И если никто не знает, какой продукт нужен в перспективе, то нет и потребности общества в этих новых продуктах. Значит, не будет ни новых рынков, ни новой занятости, а старая занятость будет убывать. Ну вот для примера: компьютеры у нас за двадцать лет массовой эксплуатации так и не вышли в подавляющем большинстве случаев за рамки роли пишмашинки. Не нужны людям, которые за ними работают, тысячекратные возможности этой техники, а других людей мы не взрастили. Нет у нас и экономики для потребления этих «избыточных» мощностей. Да и сами эти супервозможности не были реализованы в доступных для миллионов рядовых пользователей программах, только в специализированных продуктах для каких-то особых целей. И этот спецсектор оказался «закрытым».
Закрытым оказалось и другое инновационное направление — сектор связи. Там уже практически не осталось людей, кроме продавцов, которых скоро заменят интернет-магазины. А в 70-е годы в отрасли было два миллиона телефонисток. Потом шло убывание персонала, и 200 тысяч операторов, обслуживавших станции, исчезли. В общей сложности, развитие мобильной телефонии «вымыло» порядка 2-3% работающих по всему миру. Кластеры у американцев создавали новую форму интеграции для компаний в период подъема. У нас ими пытались спасти то, что расползалось во все стороны. Теперь очевидно: без востребованного продукта никакие кластеры не нужны.
Если все пойдет прежним курсом, то в стране через 15 лет половина населения не будет работать.
— Если по большому счету, то на данный момент в России 30% населения уже не работает! И половина их живет Христа ради, фактически как бомжи, на подачках. Они вообще из жизни выпали, из гражданского кругооборота. Но если это будет продолжаться, то они создадут свой параллельный «гражданский мир». Или мы должны создать для них какой-то мир. Мы моделируем свое будущее. Скажем, составили модель «экономики знаний». К 2020 году она уже даст 30% валового продукта, между 2040-м и 2050 годами она дойдет до максимума в 60%. И даже при этом работать будут только 90% от ныне занятых, которые, как вы помните, составляют уже сегодня только две трети от работоспособных. Но если мы не сможем запустить экономику знаний, то к 2040 году у нас останется лишь 20% от ныне работающих в традиционных отраслях. Отрасли будут автоматизироваться и закрываться для людей.
И что это значит?
— Это значит, что нам нужно запускать наряду с инновационными предприятиями и гуманитарные проекты. Скажем, создавать условия для развития личных подворий в деревне. Экономический смысл этого в условиях глобальной экономики невелик, но нравственный бесспорен: человек не деградирует, остается открытым для разных видов творчества. Нужно открывать новые сектора экономики. 
Туризм, например?
— Это традиционная экономика. Туризм по преимуществу во всем мире стоит на отдыхе и развлечениях. У нас разве есть тропики и теплое море? А деловой туризм сконцентрирован в деловых центрах, число которых на сотни лет вперед ограничено. Определены и инновационно-деловые центры мира, где будет развиваться новая экономика: Бостон, Силиконовая долина, Лондон и ряд других.
И что же нам остается?
— Инновации и социально-гуманитарные проекты. К примеру, христианство, которое с экономической точки зрения и не было движущей силой производственного роста, с точки зрения самоорганизации общества играло огромную роль. Четыре-пять часов в день можно массе людей быть занятой в этом проекте. Утописты совсем не зря мечтали о времени, когда ради куска хлеба не надо будет трудиться от зари до зари, когда люди будут основное время посвящать книгам, образованию, культуре. Обама специально подчеркивал важность образовательных процессов. Если говорить об «образовании через всю жизнь», то здесь можно занять 10 — 15% населения и создать сильное конкурентное поле. В самых разных формах. Иностранные университеты, дистанционное образование, всякого рода консультационные фирмы сюда идут не только ради пропаганды американского образа жизни. Это экономика и рабочие места. 
Вовсю уже пошло развитие здравоохранения вкупе с утверждением здорового образа жизни — снова миллионы рабочих мест. 
Откуда в России столько рантье, потребителей продукции этих отраслей? И зачем нам втягивать 10% населения в обслуживание образовательного процесса, если его участниками будут опять-таки те же рантье, которым время и деньги некуда девать?
— Класс таких потребителей в мире действительно невелик, порядка одного процента населения. Но мы ведь мыслим не только в таком узком смысле слова, имея в виду образовательный процесс, соединенный с могучим потоком научно-технического творчества.
А разве нынче образовательные учреждения не занимаются наукой?
— Как раньше — нет. На Западе в университетах есть фундаментальные исследования. Потом проекты вместе с людьми перетекают в фирмы, откуда выходит вполне традиционный продукт, напичканный, правда, электроникой. Но фирмы не могут создать новый продукт. Им просто, к примеру, не нужен сегодня продукт, совмещающий качества автомобиля и подводной лодки. Серия идет, и ладно. Так же и с принципиально новыми двигателями, не отравляющими воздух. Японцы, к примеру, имели все слагаемые технологий для производства плоских мониторов уже лет тридцать назад. Значит, нужно непосредственно университеты расширять для создания и снабжения ниши потребления чисто научных, чисто технологических продуктов. И процесс уже пошел. На Западе во всех университетах очень активно учат инновационному предпринимательству. 
Ваше учебное заведение решили превратить в невиданный доселе исследовательский университет. Что это такое?
— У нас чуть больше 20 тысяч студентов и 400 — 450 аспирантов. В Массачусетском технологическом институте порядка 10 тысяч студентов, из которых 4 тысячи бакалавров и 6 тысяч магистров, аспирантов и докторантов. Магистратуру и докторантуру там заполняют в значительной степени выпускники других вузов. Это настоящий исследовательский университет. Они проводят исследований на 500 миллионов долларов. Мы пока не выходим и на 500 миллионов рублей. У нас на 20 тысяч примерно тысяча преподавателей, у них эта тысяча на 10 тысяч учащихся. У них 380 активных исследовательских студенческих групп. Учатся, исследуют, участвуют в проектах — предпринимательских проектах, как там говорят. Готовят инновационных предпринимателей. Там ведь как? Как только прорисовывается спрос на какой-то новый продукт, закручивается, чуть не в гараже, какое-то дело. Есть перспектива у продукта — есть перспектива и у предприятия. У нас в этом смысле болото: нет спроса — и мы ничего не делаем. Не делаем — нет и спроса. В результате на совещаниях констатируется: студенты не учатся, преподаватели плохие, работодатели не знают, куда их деть. 
А структуры типа «Идеи»? Министр экономики заявил, что отныне в планы развития будут закладывать не структуру существующей экономики, а ту, которую рекомендуют доклады Всемирного экономического форума. Где еще размещать нашу новую экономику, как не на базе «идей»? Структуры сами должны образовываться, а у государства должна быть генеральная инициатива. У нас была цепочка: фундаментальные исследования — прикладные исследования — производство. Первыми занималась академическая наука, вторыми — отраслевая, заводы как бы соединялись с наукой в рамках научно-производственных объединений. Работало все это очень тяжело. И что мы делали? Покупали готовые технологические комплексы — целые заводы. Все, что серийно выдавало современную продукцию, было не нашим. Мы тогда не понимали, что нужны технологические центры, которые будут разрабатывать технологии, чтобы потом построить завод. Ну развивали мы станкостроение — и что? Из станков одних не сделаешь производственную цепочку. На Западе университеты объединили работу от исследований до разработок. У них очень прочные и разнообразные связи с корпорациями, благодаря чему там есть исследования и рядом с ними технические центры, которые готовят разработки к серии. Это вам не наши НПО. Хотя надо сказать, что грань между исследовательскими университетами и корпорациями на Западе так и не преодолена. Трансфер технологий осуществляется за счет перехода в промышленность подготовленных специалистов. У нас центр разработок и их коммерциализации, кажется, снова мыслится на манер академгородка. Это пройденный этап. Сейчас даже большой город не может обеспечить быстрый переход инноваций в производство. Нужно включать центр в какие-то громадные агломерации.   Василий Федорович, есть ли у Казани существенный научно-технический потенциал? — В Казани было 38 заводов, институтов, КБ, которые занимались радиотехникой. Что с ними стало, хорошо известно. И наши рынки теперь заняты иностранной продукцией. Беда в том, что у нас не было инновационных предпринимателей, которые могли бы продолжить в иных условиях сильную традицию. В Америке, между прочим, персональные компьютеры появились именно в этой среде, а гиганты типа АТТ, IBM не были заинтересованы в таком продукте: зачем, когда и так хорошо? Вообще, процентов на 90 американский технический рывок был сделан на деньги министерства обороны. Венчурный капитал там никак не светился, это потом уже малые предприятия вытащили на фондовый рынок, появилась новая разновидность капиталистов, появились слова типа технопарк и пр.   Наш земляк и белоэмигрант Александр Понятов, основатель знаменитой фирмы АМРЕХ, державшей десятки лет мировой рынок патентов записи на магнитной ленте, вырастил свою компанию в гараже на военных заказах по радиолокаторам от Пентагона… — Одни занимались полупроводниками, другие – видиками, третьи – локаторами. После войны все это быстро двинуло космонавтику, видеозапись, телекоммуникацию. Важно, что сначала был госзаказчик, иначе вышло бы не так скоро и по-другому. Да это вообще так: немецкие технические чудеса тоже госзаказом поощрялись, советские… Кто бы еще купил эти продукты? Гражданский потребитель не готов был брать дорогие новинки. Интересно, что японцы перед 2000 годом уперлись в некую стенку: заделы они создали огромные, но ни общество, ни предприятия не готовы были так скоро менять одну технику на другую, как этого бы им хотелось. Теперь время от времени они предлагают из загашников какую-то новинку. Но безработица в стране весьма значительна. Однако важно, что такой задел есть. Значит, им есть смысл говорить об инновационной экономике. У нас об этом смешно пока рассуждать. Однако потребности у нашей молодежи (вообще горожан), как у цивилизованных западных людей, но нет никакой технологической базы для их удовлетворения. Только сырье для продажи. Отними его, и все обвалится. Если, конечно, не сдвинуться с мертвой точки. Векторов два: восток и запад.
Кто-то находит себя в других городах, странах.
— 300 лучших наших выпускников ежегодно покидают пределы Казани и республики. Едут в Москву, Питер… Каждый из них, теоретически, через несколько лет создает вокруг себя определенное число рабочих мест. Все это достаточно условно, как математическая модель, но математикой опасно пренебрегать. 
Половина трудоспособных не будет работать только в России?
— Во всем мире. Но у нас есть лет 10 — 15 для того, чтобы заняться модернизацией, заменой обветшавших мощностей. И новой экономикой, которая придет с иностранными инвестициями. А это случится. Вопрос в том, сумеем ли мы оседлать волну, которая накатит. И с кем мы будем больше «дружить». Прежде, чем придет волна прямых иностранных инвестиций, нужно создать международные агентства по инвестициям. Над этой задачей — создание проектных управлений — мы сейчас и работаем. Надо, чтобы любой магистр назубок знал проектное управление. Надо, чтобы 20% самодеятельного населения свободно говорило на английском. Плохо ведь, что мы переводим длительное время документы, стандарты и нормативы которых меняются чуть не вслед за выходом в свет перевода. Мы должны располагать людьми, которые могли бы на первых порах возглавлять работу хотя бы на среднем уровне. Чтобы не вышло, как в Малайзии: небоскребы строили и обживали кто угодно — турки, японцы, китайцы, а малайцы как были в деревне, так там и остались. 
Инвестиции придут вместе с инновациями. И мы должны через университеты «влезть» как-то в международные инновационные фирмы. Быть в курсе всех этих новых инновационных вещей. И надо бы как-то регулировать тех, кто сюда придет, чтобы привлекать самых передовых. Но надо уметь и осваивать технологии. А у нас нет пока людей, которые могут делать инвестиционные проекты — не говорю уже об инновационных. 
Это так трудно?
— Это не наука, а практика. Специалистом можно стать только реализовав международный проект. В Нижнекамске, к примеру, что получается? Строят перерабатывающий завод иностранцы. Делом руководит американская управляющая компания. Привозят все оборудование, устанавливают его сами. Свои специалисты, свои плановики, свой менеджмент. Нам в лучшем случае разрешают «коробку» отлить. А мы радуемся: у ЖБИ объемы выросли! ВРП растет!
Да ведь сколько лет уже слышим: курсы международного менеджмента, МВА, дипломы американских университетов, кадровый резерв, президентские гранты на учебу в западных центрах и т.д., и т.п. Куда люди-то деваются?
— Значит, есть пока куда. Один госаппарат вакансий сколько плодит. В Казани много центров обучения международным компетенциям, информационным технологиям, стандартам. Но мы должны не просто читать курс, а изучать стандарты, осваивать их, использовать открытые коды, чтобы обновлять и расширять курсы. И потихоньку проверять людей на материальных проектах. Мы уже можем на уровне исследовательских проектов работать, но вслед за ними нужно заниматься и на уровне предпринимательских проектов. Есть такая идеология «дорожной карты». Но чтобы ее выстроить даже для небольшого проекта, мы должны иметь технологические карты по всем технологиям и рынкам, которые есть. Здесь, в КАИ, к примеру, будет межрегиональный учебно-методический центр построения таких карт. Мы дополним его и первой в России социальной сетью, – не ведомственной! – которая наладит непрерывный мониторинг, режим прямого диалога руководства и населения, имеющего мнение по разным вопросам: автомобиль будущего, банковское обслуживание, счетчики воды… Да мало ли тем! Начальство нередко руководствуется собственными соображениями, исследованиями социологов – достаточно условными, формализованными, не слышит живых голосов. И пожинает потом плоды недоработок. У нас есть социологи, есть суперкомпьютер. Соответственно, мы будем знать, какие вещи особенно актуальны в городе и республике, какие специалисты будут востребованы.
У нас дня не проходит, чтобы начальство не хвалилось своим отношением к электронным коммуникациям, к электронным торгам, электронной открытости и пр. Но министр Фазылзянов недавно посетовал, что даже госзаказ по части «электронных правительств» никак не поднимает свое производство, только импортеров стимулирует. А кто еще у нас гарантированно потребит инновационный продукт? И мозги есть, и руки, и деньги, и патриоты-чиновники, а рынок уже потерян.
— Электронные торги — дело хорошее. Но и там при изучении анкеты надо определять уровень менеджмента претендентов на госзаказ, уровень их технологий. Кому и куда идут деньги. Если большей частью они попадают посредникам, то мы ничего государственными деньгами не развиваем, а просто проедаем их. В республике нужно найти такие продукты, которые потянут за собой инновационные цепочки. По нашему анализу выходит, что таким рыночным продуктом обладает пока только вертолетный завод. Есть своя ниша, есть модельный ряд, есть зарубежная ниша, есть необходимость в смене технологий. Но заниматься только текущими делами мало. Надо смотреть на 20 лет вперед и видеть новые материалы, двигатели. 
Что-то маловато — один вертолетный завод для такой вотчины военно-промышленного комплекса, какой была Казань. 
— В стратегии научно-технического развития России до 2025 года есть вредная и ошибочная мысль: будто у нас в каждом научном центре есть задел, который хоть завтра можно подавать на коммерциализацию. Нет у нас таких разработок! А если и есть, то время их внедрения прошло. Поэтому и нужны технические центры.
Наше государство, наша экономика уже тысячу лет носят рентный характер. Отсюда и все наши «обычаи делового оборота», отношения государства и общества, повадки чиновников и богачей, народная душа, психологические типы и пр. Нас в инновации и Петр, и Сталин на аркане тащили. Известно, чем это закончилось. Какие инновации могут быть в рентной экономике, где госказна, по большому счету, все еще ясак?
— На Западе рентная модель совсем кончилась в эпоху Великой депрессии. Хочешь не хочешь, а им пришлось выстроить модель инвестиционной экономики — через фондовый рынок и т.д. Почему у них венчурные фонды работают, а у нас вхолостую машут? У нас инкубаторы, технопарки и прочие элементы инновационной системы как бы уже созданы, но они не могут работать, поскольку нет ядра системы – не на кого пока работать!

Андрей КРЮЧКОВ

Модернизируйте мозги банкирам
Нияз ХИСМЕТОВ, предприниматель: 
— Сказать, что задачу модернизации решим самостоятельно, как в свое время понимали вопрос создания нового трактора на Волгоградском тракторном — будет неверно. Завод, делая машину от стекла до гусеницы, не наладив кооперации с мировыми производителями, разорился в конце концов. Не потянул «экономику». Как доктор наук полагаю, что бежать наперегонки с лучшим в мире двигателем «Кубота» невозможно. Лучше взять его и соединить со своей трансмиссией, к примеру. Это вполне возможно. 
Я и завез сюда эти трактора, договорившись с японцами, чтобы делать тут 40% деталей. Иначе покупатель не купит дорогую технику. Наладил, так сказать, кооперацию с зарубежьем. Два года ездил туда-сюда, готовил инженеров. А вот с нашими банкирами кооперации пока не выходит. На колени они людей ставят. Кредит стоит 20%, а я могу «накрутить» только 5 — 10. Такая арифметика у модернизации. Какой выход? Как в мусульманском кредитовании: надо, чтобы финансисты свое получали, участвуя в деле. Купите акции завода что ли!

Мы на задворках
Александр ШТАНИН, физик, предприниматель, экс-депутат: 
— Первое. Образование — это часть деятельности общества. Если общество деградирует, то деградирует и образование. Конечно, и в советское время образование и практика были разорваны: приходили выпускники в «ящики», где их переучивали. Вузы и тогда по остаточному принципу жили. Правда, с третьего-четвертого курса можно было курсовики делать на производственном материале. Были и передовые кафедры с хорошими связями в ВПК. Коммерциализация свернула пути студентов в сторону «дел», заработка. Гранты не восполнили падение централизованных вливаний в науку. Второе. Испытав на собственной шкуре прелести «инновационного предпринимательства» в вузах, могу сказать, что восприимчивость производства к ноу-хау равняется пяти процентам. Взять хотя бы нефтяную тематику. В советское время «Татнефть» имела договора по науке фактически со всеми вузами — кто хотел этого. По-моему, до 250 договоров реализовывали. На этом широком фронте случались время от времени настоящие прорывы вперед. Теперь положение изменилось. Раз нет питания научной мысли, то на голодный желудок много не сделаешь. Раз так, то и большие заказы государства уплывают в руки иностранцев, которые могут заказ выполнить. Это уже система. Доверия к своим, друг к другу нет. Все через предоплату. Но поскольку кредитов нет, то все тухнет. А способная молодежь работает на тех, кто платит. Все стремятся «туда», и «оттуда» уже не вытащишь. Третье. Американцев называют кровососами. А чем они высасывают? Производят процентов двадцать мирового валового продукта. Но главное не это, а то, что на них приходится 70% производства мирового ноу-хау. Этим они зарабатывают сверхприбыли — головой, интеллектом, пусть даже и чужим. А у нас товарную ценность интеллекта просто не понимают. Не знают, какова может быть его отдача. Я вроде бы не лентяй, но наблюдая, как работают коллеги, потрудившиеся в западных лабораториях, прихожу в восхищение. Их уже не оттянешь от научного труда. Год контракта обеспечивает там три года нормальной жизни и работы. Такие условия и нам здесь нужны. Стало быть, нужна целевая задача — как в «шарашках», если уместен этот пример.

Мелкие подвижки — и только
Мидхат ФАРУКШИН, философ:

— Чего нам ждать от колоссальных усилий по модернизации, колоссальных денежных вливаний? Мелких подвижек, которые не оправдают затрат. Не появится у нас в Казани и аналог Массачусетского технологического института. Посмотрите хотя бы на нашу рабочую силу… Можно много говорить о доброте народа, его отзывчивости, честности, трудолюбии, но наша рабочая сила — это страшно. Причина инертности — нежелание политической элиты и окружающих ее слоев населения настоящей модернизации. И в незнании основной массой народа того, что эта модернизация из себя представляет. Не хотелось бы так говорить, но коренных изменений не жду. 

Мы на подходе
Григорий БУСАРЕВ, патентовед:
— Практика обращения с интеллектуальными, нематериальными активами у нас в зачаточном состоянии. Только единицы типа «Татнефти» внедряют систему управления интеллектуальной собственностью. Остальные на подходе. Но без такой системы говорить об инновационном предприятии невозможно. Оно в значительной степени состоит из таких ресурсов. Их нужно уметь использовать, уметь хранить, оборачивать, защищать, преумножать, поднимать с их помощью капитализацию. Это в порядке вещей — когда значительную часть капитализации предприятия образуют интеллектуальные активы, ноу-хау. У нас пока капитализация строится на другой основе. Надо учиться зарабатывать интеллектуальный капитал и соответствующую ему повышенную норму прибыли.  

Зачем заводу инженер?
С. ЧЕРНИКОВ, исследователь: 
— Может, и будет когда-нибудь технический университет стоять вровень с Массачусетским технологическим — если будут серьезные финансовые средства, и не только на оборудование. Нужно, чтобы умная молодежь пришла в вуз. А еще важнее, чтобы инженер был востребован. Если у нас за двадцать лет спроектировали практически один гражданский самолет, если автомобилестроители никакой новой техники не создают, а предприятия превращаются в площадки по сборке иноземных моделей из их же деталей, то зачем на заводе инженер? Достаточно и хорошего техника. Он даже нужнее и уместнее, поскольку без амбиций. Молодежь это чует и в массе своей серьезно не учится. Только креативные, заводные ребята «грызут гранит наук», но это лишь пятая часть общего контингента. 80 процентов выпуска шагают куда угодно — мимо проходной, мимо лабораторий… Можно, конечно, гордиться, что наши «головы» все же «там» ценят. Но рентабельного экспортно-ориентированного производства даже в сфере образования пока не получается: одни издержки и никакой прибыли.

ЦИТАТЫ
Приспело время не просто сохранения существующего, а смены всего уклада. Сегодня в РФ ни одно предприятие не работает по отечественным технологиям. Все, что получше вокруг нас — иностранное. И к 2030 году все, кто хочет выжить в экономике, должны будут снизить энергетические и материальные затраты на единицу продукции процентов на 50 — 60. Будет ли у нас инновационная экономика, зависит от того, сложится ли бизнес по производству и потреблению инноваций, базирующийся на обороте нематериальных активов, интеллектуальной собственности. У нас пока в общем обороте на долю патентов даже полпроцента не приходится. В Европе шагнули за 40, а в Америке еще дальше. К слову сказать, четверть лучших, новейших технологий США создана выходцами из СССР и его наследника — СНГ.
Из слушаний в Общественной палате РТ

Лозунг о создании социального государства делает бессмысленными призывы к модернизации экономики. Ведь инновации, как правило, разрушают сложившиеся рынки, закрывают ненужные фирмы, уничтожают невостребованные профессии, меняют денежные потоки.    
Из дебатов в Высшей школе экономики

ОСТАВЬТЕ КОММЕНТАРИЙ

Прокомментируйте
Пожалуйста, введите свое имя