«Вот новый поворот…»

0
249

Перед страной в очередной раз поставлена задача совершить рывок – в считанные годы. Названы цели, назначены ответственные, правительству дано задание к середине осени составить 12 проектов расходования госсредств.

Через шесть лет Россия должна войти в первую пятерку экономик мира, первую десятку стран с лучшими системами образования, наполниться долгожителями, новаторами и многодетными семьями. Особая роль в достижении поставленных целей отведена науке. Как можно раскрыть ее потенциал? Способно ли наше общество к форсированному развитию?

Наш собеседник – доктор исторических наук, директор Института истории имени Ш. Марджани, вице­президент Академии наук Республики Татарстан Рафаиль ХАКИМОВ.

 

Рафаиль Сибгатович, майский указ Президента России поставил очень масштабные цели. Сразу же начались дискуссии, пошли предложения. Документ из 17 пунктов даже как­то встряхнул экспертное сообщество. Как вы отнеслись к нему?

– На майский указ президента можно смотреть с разных сторон. Можно сказать, что, если бы такое случилось лет 15­20 назад, когда все ждали появления подобной программы, мы бы теперь уже видели большие результаты и страна была бы другой.

К примеру, в Татарстане пагубность ориентации только на нефть как основной бюджетообразующий фактор поняли в 1996 году. В этом помогли «гарвардские ребята» из компании «Монитор», которая успешно работала с правительствами ряда стран мира. Они показали на графиках, как ведет себя нефть на рынках в разных фазах мировой экономики, и убедили, что строить долгосрочную стратегию в привязке к сырой нефти нельзя. Минтимер Шаймиев принял решение срочно разворачивать экономику – в сторону переработки нефти, дорожного строительства, в сторону КАМАЗа, авиапрома…

А в республике был популярным лозунг «Татарстан – второй Кувейт!». Психоз какой­то. Даже руководители воодушевлялись этим. Образование и наука находились где­то на последних местах. Нужно было решительно менять этот настрой.

Мы искали возможности договориться с Уфой, Кременчугом, с Мажейкяй. Ничего не получилось. Пришлось продумывать варианты строительства собственного завода. А это в свою очередь заставило переориентироваться в сторону промышленности – КАМАЗа прежде всего, авиастроения, IT­индустрии.

Понадобились и время, и усилия, чтобы такого рода мысли утвердились в головах руководителей, и не только первого эшелона.

Вообще, разговор начинался с самого понятного: объясняли, что федеральному центру гораздо труднее забрать из регионов деньги при наличии полного цикла производства готового продукта. Деньги уходят в зарплату, «социалку»… А вот акциз гораздо легче взять.

И только потом разговор перемещался на другой уровень. Вот и сосчитайте, сколько лет прошло, прежде чем мы в республике снизили зависимость бюджета от сырой нефти до 23% – с уровня, зашкаливавшего за 60%.

Импортозамещение стало лейтмотивом нынешнего курса. Однако про него в связи с указом говорят как­то глухо.

– Нужны иностранные участники, инвестиции и технологии из­за рубежа. Надеяться, что кто­то здесь, в России, в считанные годы сделает завод типа ТАНЕКО с глубиной переработки 96–98%, наивно.

У нас вот станкостроения как отрасли практически нет. И как тут рассчитывать на массовое перевооружение производства?

Что такое в наших условиях техническое перевооружение, повышение производительности труда? Вот купили на КМИЗе три датских станка. И шесть программистов заменили 150 работников. Пример выдающийся. Но каковы его последствия? Какова цена этого шага? И как вообще можно заранее рассчитать реализацию таких проектов в масштабе страны? Надо по земле ходить, каждый случай отдельно обсчитывать.

Задача увеличения высокотехнологичного экспорта указывает нам прежде всего на оружейный сектор. И он требует своего качественного рывка. Мы ведь преимущественно черпаем из советского наследия. Модернизируем его. Но Китай, Индия – основные покупатели – освоили советский уровень технологий и пошли самостоятельно вперед. Значит, нужен такой рывок России, который сохранил бы за ней завоеванные рынки. А тут не все так гладко, как хотелось бы.

И задача финансовая: надо думать, как с таким курсом, как нынешний, можно произвести полноценные закупки оборудования. На том же КМИЗе наблюдал порой очень впечатляющие примеры: цена нужного станка, которая в пятницу была 5 млн рублей, в понедельник подскакивала до 7. Для завода такая разница существенна. С таким курсом рубля тяжело работать.

Надо и санкции как­то обходить, и многое другое делать.

В СМИ сегодня можно встретить массу интересных высказываний о роли науки. Люди ссылаются на исторические примеры. Скажем, они указывают на то, что после первых полетов в космос в мире резко изменилось отношение к нашей стране – от образа угрюмого агрессора за железным занавесом до глашатая новой эры в истории человечества. И научно­технический потенциал СССР вырос до мирового. Тогда у нас в стране миллионы людей уверовали в научно­техническую революцию. Теперь майский указ президента, по сути, предлагает совершить что­то подобное.

– После первого полета спутника в США поменяли всю систему образования, написали новые учебники. Сегодня в России не могут достроить космодром «Восточный», ставший символом коррумпированности. Ракеты или горят, или летят не в ту сторону. Китай запустил коммерческую ракету. Маск мечтает возить туристов в космос и строит собственные ракеты. Мир шагает в новую эпоху. Россия живет советскими наработками. Для того чтобы сделать рывок в этой сфере, недостаточно одного указа, даже самого строгого. Научно­техническая революция – это не армейские учения, проводимые по приказу генералов.

Если почитать мнения на интернет­форумах, газету научного сообщества «Поиск», то возникает вопрос: все ли так хорошо в этой области? Пишут, что только на первоочередные нужды прямо сейчас требуется порядка 50 млрд долларов, что в стране 50 лет не вводили в строй крупные астрономические объекты, что нет денег для выезда экспертов на совещания в ООН по Арктическому шельфу. Про ожесточенные споры о методах оптимизации зарплат и ставок, о реорганизации академических институтов надо говорить отдельно. И при всем этом констатируется: результативность науки многократно повысилась бы, если бы достижения были востребованы экономикой.

Как вы оцениваете пункт №10 указа – о роли науки?

– Да, картина интересная. Были у нас Зеленоград, Дубна, Академгородок – все порушили. Сделали ставку на центры типа Сколково, Иннополис, а в Китае уже существуют и работают 150 «сколково». Японцы еще десятилетия назад 19 городов построили под исследования и разработки в электронике и робототехнике: пригласили группу нобелевских лауреатов, и те сказали, как строить, что закупать, чтобы со временем догнать Соединенные Штаты. Это вот так там делается. А вообще­то, наукограды – идея советская.

Наши научные результаты, если они появляются, так или иначе уплывают туда, где будут востребованы, где им дадут хорошую оценку, в том числе и в деньгах.

Но даже если обеспечить финансирование, надо будет думать о том, что у людей в головах. И прежде всего об идеологии науки. Чем ее испортили? Всех заставили ориентироваться на рейтинги, устроенные по западным образцам. А на нашей, по крайней мере, почве это порой доходит до абсурда. К примеру, есть индекс Хирша – он сортирует ученых по цитируемости. Но вот если опубликована статья нелепая до невозможности и над ней посмеялись очень многие, то индекс автора непременно подскочит – и как его оценивать? Кому вообще кроме бюрократов от науки и людей, целенаправленно охотящихся за грантами, нужно это преклонение перед рейтингами?

Все кинулись в Scopus, потому как за показатели в индексе цитируемости Москва отваливает деньги университету. Мы же пошли иным путем: сделали один из журналов («Золотоордынское обозрение») таким, что его приняли в Scopus. Но это никак не оценили.

Лобачевского в свое время лишили ректорства потому, что он передал кафедру своему ученику. Было правило: ректор – это обязательно руководитель кафедры – с учениками, преподавателями. Теперь для руководства наукой ученым быть необязательно.

– У нас когда­то пеняли на то, что академики, посаженные в руководящие кресла, переставали быть учеными. Теперь рулить наукой поставили чиновников­менеджеров, но учеными они не стали. Первое было все­таки лучше.

Надо ставить начальниками не «эффективных менеджеров», понятия не имеющих о проблемах науки, а выдающихся авторитетных ученых. Ведь все перекосы пошли от этого «менеджерского» подхода. При нем с трибун от ученых стали требовать «зарабатывать деньги». Вылилось это в соревнование за рейтинги, бюджетные деньги и гранты.

Советская эпоха, когда академия была экспертным сообществом, закончилась. А на смену старому сообществу не пришло новое. И все кинулись за оценками рейтингов – они стали как бы заменителями авторитетной оценки.

Перед людьми надо по­новому ставить задачи. Тогда можно рассчитывать на науку как на фактор, обеспечивающий технологический рывок. Умных людей в России немало, и университеты неплохие, но они не туда «повернуты».

Лучшие университеты мира не гонятся, как у нас, за масштабностью всего и вся. На вершине научной и образовательной пирамиды находятся учебные заведения вроде маленького техасского частного исследовательского Университета Вильяма Райса: половина преподавателей в нем – нобелевские лауреаты. Читать лекции они приглашают ученых и политиков мирового уровня. Там, кстати, выступал и Путин.

Важно имя, важно, какие ученые преподают и делают открытия. Там вообще не различают ученого и преподавателя: если ты не делаешь науку, то что же ты преподаешь?

Или другая черта западных университетов: там охотно принимают в преподаватели бывших руководителей государственных ведомств и корпораций. Представления молодежи не должны быть оторваны от жизни. Студент Стэнфорда или Гарварда с четвертого курса уже сотрудничает с корпорацией, куда пойдет работать. Диплом пишется под реальные проблемы компании. И на работу он приходит уже своим для них человеком. Ему назначают зарплату больше, чем у профессора. Правда, в профессоры его вряд ли позовут. Профессорская корпорация – это особый слой. Когда я выступал с докладом в Стэнфорде, все татары Калифорнии съехались посмотреть: неужели татарин в самом деле удостоился такого?

Я университетский человек, но, скажем, курс политологии, который читают в университете, меня поражает. Эта «политология» не происходила в Татарстане – только в умах теоретиков. И так же обстоит дело в России. Я­то уж точно знаю. Если в университетах не будут читать лекции бывшие политики, бывшие министры, то студенты не будут знать, что на самом деле происходит в жизни.

Рафаиль Сибгатович, вы человек известный, много ездите. Но масса исследователей из Казани знают заграницу только по турецкому курорту, в международном обмене не участвуют, не стажируются, не знакомятся систематически с научной периодикой на иностранных языках. Какой же мировой уровень может быть у местного образования?

– Всех в оборот не включишь, но по каждой теме надо так ставить задачи, чтобы они находились на переднем крае науки. Когда я стал директором института и встал вопрос о перспективных проектах, выяснилось, что по многим вопросам в Казани нет первоклассных специалистов. И можно было ограничить задачи размерами местного потенциала и ждать, когда вырастут свои кадры. Но это неверный путь. Надо искать специалистов под задачу где возможно. В Москве, к примеру, специалистов по татарской истории много. Собрать из них творческий коллектив проще и результативнее, чем выращивать обязательно своих. Так весь научный мир устроен.

И мы собрали со всего мира 200 ученых. Показали, что нам по силам такой стиль работы. А можно было устроить себе в академическом институте что­то вроде тихой научной «шабашки», гнать публикации, рейтинги и получать деньги. Грустно все это. В системе Академии наук есть уникальные коллективы.

Кстати сказать, не такое уж это невозможное дело – влиться в мировой научный процесс. На физфаке, где я учился, приветствовалось, когда студент задавался целью осветить в своем дипломном проекте проблемы, занимающие мировую науку. У меня самого список литературы включал только иностранных авторов – статьи в журналах, монографии на английском. Все это я осилил при поддержке старших коллег, самостоятельно.

Физфак, его научные школы, встроенные в мировой научный процесс, держали и держат марку.

Интересно, что на интернет­форумах, обсуждающих проблемы науки и экономики, в итоге задаются вопросом: а в какой общественно­экономической формации мы живем? Какой у нас строй? Каковы движущие силы общества? Кому принадлежит роль прогрессивного класса? В частности, в России, где еще помнят о «направляющей и организующей роли партии». Теперь, судя по всему, на это место ставят госбюрократию. Но это же просто аппарат!

– Люди пресытились идеологическими терминами. Им сегодня проще назвать американские ценности, нежели российские. Современная цивилизация существует в Европе, и Соединенные Штаты по преимуществу – страна европейской культуры, на них все ориентируются, хотя при этом ругают. И ничего лучшего сегодня нет. Понятие «формация» сегодня не работает. Такого капитализма, как при Марксе, сегодня нет. Европейское сообщество сильно пронизано социалистическими чертами. Австрийский гербовый символ – орел, заимствованный у Габсбургов, приобрел серп и молот – в правую и левую лапы. Кто у нас теперь в роли «трудящегося класса»? Африка?

Марксистскую концепцию можно использовать в применении к противостоянию по линии «Север – Юг». Эксплуатация идет даже не по отдельным классам, а по целым странам.

А в индустриальных, постиндустриальных обществах идут стремительные перемены. Вот, скажем, Елабуга: я удивился было, отчего машины, собранные там, не ломаются, в отличие от машин из Ростова, Калининграда, Калуги. Дело в том, что их собирают роботы – человек устранен из этой части производственной цепочки. Некоторые страны даже вводят налог на роботов. Кто же теперь трудящиеся? Роботы? И кто на роль элиты претендует? Может, это специалисты, умеющие контролировать потоки информации, вычленять в них главное и ценное.

В то же время есть в российском обществе и какой­то откат в Средневековье: выросла роль радикальных форм религии, претендующих стать идеологией в нестабильном мире, популяризируются чуть ли не средневековые нормы социального устройства.

Вообще говоря, Маркса зря отправили на свалку. У него и его соратников много интересных, оригинальных идей. Зря и Ленина забыли. Самые умные философы и социологи, к примеру, по сию пору – французы, и многие из них – неоленинисты.

Наша «вертикаль» хороша для определенных задач, но идеологии создать не может. Это не ее задача.

У нас сегодня переходный период, время шатаний. Когда нет идеологии, человек ищет ее в истории. История начинает выполнять функции идеологии. Но тут каждый толкует кто как может. Врут часто. Старая «писаная история» свое время отжила, а новая еще не написана. Мы при составлении истории татар брали за основу единственный критерий – максимальную объективность, документы и материальные памятники эпохи. И писали очерки лучшие историки. Можно при этом ошибиться, но не будет откровенного вранья. При соблюдении этих условий твоя «история» хоть пару поколений будет работать и способствовать выработке идеологии.

Но все­таки идеология – это не так, что кто­то сел за стол, подумал и сочинил концепцию. Если делать идеологию подобным образом, то она сильно не совпадет с жизнью и ее придется навязывать – так часто у нас и было.

Идеологии, концепции вроде бы нет, но есть необходимость ускориться. Как это сделать без «административных перегибов», скажем?

– Разумные подходы есть. Я участвовал в «живой политике», и для меня нет сомнений, что первый шаг в направлении ускорения социально­экономического развития – это федерализация. Выборность регионального начальства. При условии выборности губернаторы будут даже против своей воли следить за реакцией народа. Сегодня они решают свои вопросы не на местах, а в кулуарах Москвы. При этом все знают, что московского потенциала на всех не хватит, что местные потенциалы просто огромны. Их просто надо раскрыть. Когда люди начинают творить, они могут пережить какие угодно трудности.

Управляемость территориями, борьбу с коррупцией без местной инициативы тоже не осилишь. Но чтобы такое стало возможным, должны быть оппозиционные группы­партии, готовые отодвинуть оппонентов­неудачников от власти.

Федерализм только первый шаг. Потом надо наладить четкую работу государственного механизма. Надо жестко и по правилам строить бюджет. Скажем, больше 70% налогов уходят в Москву из Татарстана – жить так сложно, но мы привыкли. Научились переводить сырье в сложный продукт, дающий хорошую прибыль. И тут вдруг к отчислениям добавляют еще и один процент с прибыли. Меняют правила в одностороннем порядке.

В федерализме не заинтересованы олигархические группы, которые оседлали существующие финансовые потоки и не хотят, чтобы они уменьшались. Вряд ли они просто так расстанутся с могучими рычагами влияния и источниками средств. Иначе будут меняться конфигурация центров силы, расстановка ключевых фигур в госаппарате.

Если развитие пойдет в сторону федерализма и выборности первых лиц регионов, появится мощная динамика общественно­политического и экономического развития, которая и даст возможность в сжатые сроки решать большие задачи.

Даже некоторые вопросы внешней политики будут решаться более изобретательно. Тот же Крым можно было в свое время сделать формально самостоятельным. Есть же Южная Осетия, Абхазия. Была когда­то Дальневосточная республика – буфер. Есть Турецкая Республика на Кипре.

Можно было бы как­то поумнее сыграть и на пункте Договора об СНГ, который предусматривал в случае выхода из организации Украины возможность самостоятельного решения Крымом своего статуса.

Правоту указанного подхода так или иначе признают, но будет упущено время, и возможности что­то решить с меньшими издержками. К примеру, проект Союзного договора при Горбачеве был составлен очень умно. Но лидер страны единолично затянул процесс его обсуждения и принятия и безнадежно упустил время. Результат известен: мы до сих пор последствия расхлебываем и будем еще долго с ними разбираться.

Требование, как всегда, одно: не упустить время!

Беседовал Андрей КРЮЧКОВ

ОСТАВЬТЕ КОММЕНТАРИЙ

Прокомментируйте
Пожалуйста, введите свое имя