Провинциальные хроники

0
12

Зигзаги егидеревского бытия

Каждый уголок земли неповторим, у каждого есть нечто такое, что не дает его спутать с другим. И человек, когда-то покинувший его, даже через многие годы обязательно найдет, пусть уже и в помине нет прежних улочек-переулочков, только ему ведомые укромные места, которые наполняют не только уже прожитую, но и сегодняшнюю и завтрашнюю жизнь особым смыслом. Время никому не удавалось повернуть вспять. И все же прикосновение к истокам невольно возвращает в пору детства и отрочества и к услышанным тогда от отцов-дедов рассказам о делах и событиях давно минувших дней. И кажется, что все это было не с кем-то, а именно с тобою, что ты когда-то это видел собственными глазами. В повседневной суете нам обычно недосуг остановиться и оглянуться, поэтому мы, наверное, должны быть благодарны Богу и судьбе за предоставляемую возможность хоть изредка навещать свою малую родину, чтобы вновь почувствовать себя ее частицей, получить утешение и душевное очищение.

 

Обезлюдело российское село за последние десятилетия, шальные вихри перемен так «почистили» его, что в нем почти не осталось молодежи. Отсутствие для нее шансов реализовать себя там, где родился и вырос, порождает чувство безысходности, неверие в свои силы и даже духовную деградацию. По оценкам некоторых исследователей, из сельскохозяйственного производства вытеснено несколько миллионов человек трудоспособного возраста. Разумеется, выходцы из деревни в большинстве своем в силу врожденного трудолюбия и умения приспосвбливаться к реальностям, какими бы сложными они ни были, не теряются и в городах, только вот истоки мелеют или вовсе пересыхают. Сколько населенных пунктов вообще ушло в небытие! В ряде регионов эти процессы приобретают, похоже,  уже необратимый характер. Глядишь, останутся лишь областные центры, небольшие провинциальные городки да относительно крупные села, в которых есть какое-то производство. Но как представить обширные, уходящие за горизонт хлебные поля без деревни с его устоявшимся веками укладом жизни?

 

Малиновый звон над полями

Верхнеуслонская земля издревле была под боком у Казани, но чести и достоинства не теряла, жила как бы наособицу — Волга умеряла растущие с каждым годом аппетиты большого города. В летнюю навигацию многочисленные армии казанцев устремлялись туда, чтобы обихаживать свои дачные сотки или просто провести выходные на свежем воздухе у реки, в богатых грибами-ягодами лесах. Но это не очень-то сказывалось на размеренной жизни местных жителей. А со строительством моста с поездками, в том числе и верхнеуслонцев в столицу республики, вообще проблем не стало в любое время года. Это, правда, в том случае, если у тебя есть собственный транспорт. Общественный же — не самое надежное средство передвижения, в чем обитатели правобережья время от времени убеждаются. Недавно, правда, промелькнула информация, что есть намерение соединить два берега всепогодной канатной дорогой… Но это так, к слову. А суть заключается в том, что в последние годы численность населения в районе неуклонно уменьшалась.

Собираясь в этот пригородный район, я созвонился с Риммой Сергеевной Троицкой, председателем тамошнего совета ветеранских организаций, и попросил ее подсказать, в какое село лучше съездить, чтобы побеседовать с людьми о прошлом и сегодняшнем житье-бытье, об их думах и чаяниях. И она, хорошо знающая родные места и едва ли не всех своих земляков, посоветовала непременно побывать в Егидереве: там есть старожилы, которые многое могут поведать об истории села и имеют собственное мнение о нынешней действительности.

Дату возникновения этого поселения краеведам установить пока не удалось, но доподлинно известно, что еще в начале семнадцатого века окрестная выморочная пашня царем была передана служилому татарину Нурмамету Нуркееву, отец которого отличился на государственной службе. А еще раньше, если судить по созвучию, эти места, возможно, принадлежали известному клану Едигеров, последний из которых погиб при защите Казани.

Еще один достоверный факт — открытие в 1740 году сельского прихода. А село в документах той поры упоминается как Вознесенское. Позднее в приходе, включавшем в себя 150 дворов с населением более 1300 человек, был построен деревянный храм Вознесения Христова с двумя престолами: Вознесения Христова (главный) и во имя Николая Чудотворца. Имелась икона, особо чтимая народом — икона Божией Матери «Всех скорбящих радости», в честь которой в последующем был назван и храм.

По прошествии времени, на рубеже девятнадцатого-двадцатого веков, деревянный храм разрушился. Новый, каменный, заложили, как свидетельствуют архивные источники, в мае 1906 года. На самом высоком месте, чтобы издалека был виден. Сельский схода согласился с типовым проектом, предложенным Казанским губернским правлением… Деньги собирали всем миром, а кирпич были местный — его изготавливали дедовским методом, в частных сараях, но получался он отменным. И строители работали на совесть. Как гласит местная молва, первая служба состоялась через пять лет, хотя строительство еще продолжалось. Перед революцией были  водружены кресты и колокола, а освящение прошло в 1918 году, уже при новой власти, которой на первых порах было не до борьбы с религией.

При советской власти церковь просуществовала без малого двадцать лет, тогда как в окрестных селах колокольного звона не стало слышно намного раньше. По праздникам в Егидереве совершались крестные ходы, другие обряды, на которые сходились люди со всей округи. Егидеревцы своей стойкостью и приверженностью к вере были головной болью для районных атеистов. И все же в 1936 году церковь закрыли.

— Когда сбрасывали колокола, — вспоминает Нинель Захаровна Царева, — многие женщины и даже мужчины на скрывали слез, ведь это же была настоящая трагедия. Самый большой колокол так глубоко ушел в землю, что потом его с огромным трудом вытащили, чтобы увезти куда-то. Наверно, на переплавку. С икон соскабливали позолоту, а их сжигали на костре прямо в церкви. Отняли дом у сельского попа, какое-то время он с семьей ютился в баньке, а уж позже уехал. Осиротело наше село. Церковь приспособили под склад. Мы, дети, играли около нее, порой озорничали и внутри. Помню, по соседству жила одна старушка. Она приструнивала нас, чтобы мы не шалили, и говорила, что церковь все равно снова откроется.

И не ошиблась ведь та старушка, не обмануло ее вещунье-сердце: пусть и через полвека с лишним, но вновь полетел над полями ни с чем не сравнимый малиновый звон колоколов, вселяя в людей надежду и веру в завтрашний день, возвышая их души над повседневной суетностью. Порушенный временем храм начали восстанавливать в 1992 году по инициативе Николая Михайловича Верхунова, уроженца одной из соседних деревень. В очистке внутренних помещений от накопившегося в них хлама, а затем в ремонтных работах участвовал, пожалуй, каждый, кто мог. Деньги, как и век назад, собирали всем миром, никто не остался в стороне. Помогали и натурой — кто пиломатериалами, кто цементом, кто краской, кто чем-то другим. И возродился храм, обрел вторую жизнь. Первый купол поставили через четыре года, а вскоре прошла и первая служба. Прихожан, правда, совсем немного (в селе проживает восемьдесят с небольшим человек, к тому же не каждому из них по силам одолеть даже близкую дорогу к храму), поэтому священник из Казани приезжает лишь по выходным. Хватает, однако, и этого, ведь можно помолиться и дома — почти в каждом  сохранились иконы, доставшиеся от отцов-матерей. Значит, не вытравилась в людях тяга к вечному, духовному. И это помогало им выстоять в лихолетье, и это помогает сегодня, когда человеку — и пожилому, и молодому — особенно нужна нравственная опора.

 

Судьбы простое полотно

Нравственная опора нужна всегда, а в деревне — тем более. Помните строки из некогда популярного кинофильма? «От людей на деревне не спрятаться, не уйти от придирчивых глаз… Здесь всегда держат двери открытыми, что надежней любого замка… Тем, кто держит свой камень за пазухой, ох и трудно в деревне у нас…» Простые, незамысловатые слова, но они раскрывают образ жизни сельчан, их характер и менталитет, если хотите. Но ничто не вечно под луной. Те тектонические сдвиги, которые произошли в обществе после революции семнадцатого года и в последние десятилетия, изменили сельское бытие до неузнаваемости, и приведенные выше песенные строки воспринимаются как архаические. Об этом мы и говорим с Нинель Захаровной.

Вообще-то у нее несколько иное имя — Анинель. Так нарекли ее, родившуюся через три года после смерти вождя революции в знак уважения к нему (прочитайте имя с конца — получится Ленина). Но все, обращаясь к ней, начальную букву не произносят. Даже в многочисленных грамотах и приветственных адресах ее нет. Поэтому и я не буду нарушать традицию.

Судьбы простое полотно моей собеседницы соткано не из золотых, а обычных, как и у большинства представителей ее поколения, нитей, только от этого оно не менее привлекательно и удивительно. Оно отразило в себе большие и маленькие, светлые и трагические события, которым мы с высоты сегодняшних дней даем разные, порой противоречивые оценки, но они — часть нашей общей истории, и не надо ее переписывать, идеализировать или огульно очернять. Надо ее принимать такой, какая она есть, и извлекать уроки на будущее.

Нинель Захаровна — не егидеревская. Ее сюда в трехлетнем возрасте привезла из Спасска мать, Евдокия Михайловна, в помощи которой нуждалась старшая дочь, работавшая после педтехникума учительницей и родившая первенца. Время было трудное, если не сказать тяжкое. О нем Нинель Захаровна если что-то и помнит, то весьма смутно, но знает немало — по рассказам старших. А то, что было позже, до сих пор перед глазами.

В тридцатом году был создан колхоз, назвали который «Пятилетка». Вступила в него и мать. А попробуй-ка не вступи — живо причислят к кулакам или подкулачникам, пусть хоть в хозяйстве почти ничего нет, и отправят в далекие края. Так произошло, например, с Евдокией Хуртиной — ее вместе с малолетними дочерьми выслали в Челябинскую область, навсегда оторвав от родимых мест. История сохранила и другие случаи, о которых в селе втихомолку, но рассказывали. Под раскулачивание попали Иван Гущенков, содержавший за свой счет сельскую избу-читальню, Михаил Сошов, у которого экспроприировали магазин и тут же закрыли, Петр Заботин, у которого отобрали большой плодоносящий сад и сгубили его… Село лишалось самых трудолюбивых, предприимчивых людей — своих коренников. В те же времена никому не нужными оказались маслобойка, ветряные мельницы… Не тогда ли и началась цепная реакция под названием «уничтожение села», продолжающаяся и по сей день?

— В нашем селе, — рассказывает Нинель Захаровна, — на моей памяти никогда особо богато не жили. Вот говорят, что перед войной колхозники хорошо жили. Где-то, может, и жили, а мы существовали. Бывали годы, когда на трудодень давали сто граммов хлеба, а о деньгах и представления не имели. У нас в Егидереве только начальная школа была, а семилетняя — в соседних Коргузах. У многих обувки-то, кроме лаптей, не было, а в них-то в распутицу каждый день не расходишься. Так вот и получилось, что из своих ровесниц лишь я одна и закончила семилетку… В войну и после войны тоже не сладко приходилось. Без скотины, наверное, не выжили бы, сеном, если не полениться и постараться, запастись можно было — места-то здесь для этого богатые. Но на скотину тоже были ограничения, больше положенного держать не полагалось. Это сейчас хоть целое стадо держи, если силы и желание есть. Только вот на все наше село и десятка коров не наберется. А налогами тогда сельского жителя душили — врагу не пожелаешь. Есть корова — отдай государству двести с лишним литров молока. Не важно, сколько у тебя кур — сто двадцать яиц отдай. Обязательно и овечью шерсть надо было отдавать, и шкуры забитых свиней и телят. А еще и деньгами приходилось платить. Да где их взять-то было? Правда, после смерти Сталина многие налоги отменили, но жить на селе все равно было трудно. Колхозник — он ведь как крепостной у барина был: ни паспорта, ни больничных, ни пенсии… А работать начинали с раннего детства — не только по дому, но и в колхозе, наравне со взрослыми. Особо-то с нами не цацкались. Может, и к лучшему это было… Самостоятельными росли…

Нинель Захаровна, вздохнув, замолкает, словно прокручивая в памяти картинки прошлого, а потом продолжает:

— В войну у моих сверстников была одна мечта — вдоволь наесться обыкновенного ржаного хлеба, из русской печки. Согласились бы, наверное, и на такой, какой сейчас привозят к нам из Казани. Невкусный, в рот подчас не возьмешь. Бывало, украдкой подберешь в поле несколько, вышелушишь их и жуешь зернышки, пока клейстер во рту не получится. Радовались и этому. А открыто собирать для себя колоски не разрешалось — засудить могли. Слышала, строго наказывали за такое покушение на колхозное богатство, хотя оно часто так и оставалось в поле и запахивалось. Даже сейчас не пойму, зачем так поступали, когда люди голодали, употребляли в пищу крапиву, конский щавель. Наверно, не так уж и много государство потеряло бы, если бы разрешило хотя бы детишкам пользоваться упавшими колосками… А все равно жили дружно, открыто. У нас на войну мужчины почти из каждого дома ушли, и колхоз держался на стариках, женщинах и подростках. Никто от работы не отлынивал. Хоть и уставали, песни пели, веселились. Придет в чей-нибудь дом похоронка — все соседи собирались, чтобы утешить мать или вдову, чем-нибудь пособить им. Сочувственное слово помогало не отчаяться, сохранить силы. Мой брат тоже погиб, где-то под Ленинградом. Тяжело мы переживали эту утрату… Что же поделаешь, горе постучалось не к нам одним. Жаль только, в нашем селе так и нет памятника павшим землякам. Раньше его не построили, а теперь уж и подавно не построят. Сегодня люди, в особенности молодые, очерствели будто, охладели душой, разговоры больше вокруг денег вертятся. Правда, когда церковь восстанавливали, как-то объединились, воспрянули духом.

Пригодилось Нинель Захаровне семилетнее образование: поработала и учетчицей, и весовщицей в колхозе. И от других дел не отказывалась, потому что в колхозе их всем хватало с лихвой. А потом ее пригласили в школу — учителем, но с условием поступить на заочное отделение Казанского педагогического училища. Трудно же пришлось на первых порах. В классе — четыре десятка детишек. И их учить надо, и самой учиться. Однако справилась, не растерялась… Хорошо помнит, как, плача, радовались, когда по телефону позвонили и сообщили об окончании войны, о Победе. Прошли годы, но для ее поколения этот праздник остается самым дорогим, самым главным. Ветеран надеется, что таким же он будет для нынешних и будущих детей. Разве можно забыть тот великий подвиг, совершенный народом и ее армией? А ведь пытаются некоторые бросить на него черную тень, которая даже в солнечный полдень не всегда исчезает.

Несмотря на все трудности и испытания, выпавшие на долю Нинель Захаровны, свою судьбу она считает счастливой. Вместе с мужем Сергеем Павловичем, с которым прожила пятьдесят восемь лет, воспитали троих детей. Жаль, пять лет назад его не стало.

— Сережа был старше меня на два года, — вспоминает она, — а учились мы с ним в одном классе. В Коргузах сидел он позади меня. Бывало, и дрались по-детски, когда я списывать ему не давала. А жил он в небольшом поселке Черный Пень — был такой в четырех километрах от нас, возникший в годы коллективизации. В сорок третьем его призвали в армию. Воевал под Ленинградом, мерз в болотах, был ранен. После войны еще пять лет служил. И думать не думала, что семья у нас будет. В сорок седьмом он пришел в отпуск. Встретились. Вечером в нашем клубе фильм «Молодая гвардия» показывала. После него Сережа проводил меня до дому. И потом в каждый его отпуск встречались. В пятидесятом, когда он демобилизовался, поженились. Я переехала в Черный Пень и семь лет детишек там учила. А тут и учеников почти не осталось, потому что молодежь разъехалась, школу закрыли. Мы перебрались в Егидерево, построили домик. А этот, в котором сейчас живу, на месте сгоревшего построил совхоз. Случись такая беда сейчас, не знаю, как бы обошлись. А тогда в беде не оставляли. Да и строили на селе много. Сережа долго работал управляющим отделением, до этого был комбайнеров, механиком. А мне в родном селе профессию пришлось поменять — стала заведующей клубом. В школе места не оказалось. Но я не жалею об этом. Каждый день среди людей. Тогда ведь телевизоров не было, вся молодежь собиралась в клубе — или кино посмотреть, или потанцевать. Концерты часто ставили. А еще за книгами приходили — у нас передвижка была от Коргузинской библиотеки. Клуб и сейчас есть, только кому туда ходить? В восемнадцати домах из тридцати восьми одни старушки живут. Шестерых школьников возят на автобусе в Коргузы на учебу. Полтора десятка человек ездят на работу в другие места. Им разве до клуба? Иногда приезжают с концертами коргузинцы, верхнеуслонские ветераны. Иногда сходы начальство собирает — обычно перед выборами. В общем, умирает потихоньку село. Летом, конечно, оно оживает, люди в гости приезжают. Родные места притягивают. А так и не верится, что в селе когда-то было три с половиной сотни дворов, а в школе сто восемьдесят учеников…

 

Ломать — не строить

— Плохо живем, нечего говорить, — включился в разговор заглянувший в гости к своей бывшей учительнице Василий Семенович Бабаев, тоже местный ветеран. — На селе работать негде, все сельскохозяйственное производство на корню загубили. Когда я был механиком, директор совхоза поручил мне построить в отделении гараж, механические мастерские. И ведь построил. Механизаторы в тепле ремонтировали технику, машины стояли под крышей, а не под открытым небом. Совхоз распался — и никому все это оказалось не нужным. Плакать хотелось, когда ломали мастерские. Кому они помешали? Могли еще послужить. Ладно хоть гараж остался.

Василий Семенович — человек известный не только в селе, но и в районе. Всю жизнь на земле трудился. Начинал после трех с лишним лет службы в армии комбайнером на «Коомунаре» и на «Сталинце». Потом пришли самоходки — государство все-таки заботилось о техническом оснащении села. Много лет был механиком. Он себя в шутку называет инженером по производству зерна. И отменным, надо полагать, был специалистом. Ордена Октябрьской революции, Трудового Красного Знамени, медаль «За трудовое отличие», звание «Заслуженный механизатор Республики Татарстан» — эти награды ведь просто так не давались, они пропитаны жарким потом. В свое время, по словам Риммы Сергеевны, о знатном механизаторе книжка была выпущена. И понятна душевная боль, которая не покидает этого великого труженика в последние годы.

— Без хлеба можем остаться, — говорит он, — если к земле так будем относиться. Поля толком не обрабатываются. То, что делается сегодня, — это озорство, а не обработка. Посмотрю на поле — один овсюг. А что другое может вырасти, если только лущильником землю рыхлят. В наших условиях пахать ее надо обязательно, навозом удобрять. Иначе оскудеет она, структуру потеряет. Только никто не думает, видимо, об этом сегодня. Вот говорят, что фермер страну накормит. Не накормит, как ни старайся. Нужны крупные хозяйства со всей почвообрабатывающей, посевной и уборочной техникой, с грамотными специалистами, любящими и знающими землю. Хотя, как пишут в газетах, и они прогорают. Слишком уж разрослись, неуправляемыми стали. А земли у нас неплохие, пусть и не черноземы, а приличные урожаи мы на них выращивали. Некоторые участки до сорока и больше центнеров зерна с гектара давали. А чтобы у крестьянина интерес был, его поддерживать полагается. У нас для крестьянина и скудный урожай беда, и высокий. Здесь без государственного регулирования закупочных цен, без дотаций, как в других странах, не обойтись. К сожалению, достойной зарплатой селянина и раньше особо не баловали, и сейчас не балуют. Такая, видно, традиция и политика. Это разве дело, когда доярка или телятница, вкалывавшая целый день на ферме, часто без выходных, получает девять тысяч рублей пенсии? А многие другие работницы «заслужили» и того меньше. Несправедливо это по отношению к сельскому труженику. Недавно по телевизору передавали, что Путин учредил звание «Герой труда». Поддерживаю я это. Человеку труда надо воздавать по делам его. Глядишь, и крестьян, кормящих страну хлебом, молоком и мясом, отметят, по телевизору чаще показывать будут… Но кому-то инициатива нашего Президента не нравится, говорят, что к старому возвращаемся. А разве все плохо было при советской власти? Да и в других вопросах мы обделены, словно нелюбимые пасынки. Раньше, бывало, к нам по графику врачи приезжали. Здоровье твое проверят, проконсультируют, если надо, леченье назначат. Сейчас ничего этого нет, а пожилых у нас много. Ладно хоть медпункт пока есть. Глядишь, и его закроют: невыгодно, мол. Прихворнешь — на попутках добирайся в райцентр или во врачебную амбулаторию, бывшую участковую больницу. Автобусы не ходят, нанимать кого-то — накладно. Правда, когда сильно прихватит, можно вызвать «скорую». Она приедет, если бензин есть. Так вот и маемся — не живем. А денег в стране не мерено, на все хватит, если с умом распоряжаться ими и не воровать. Воровство, наверно, всегда было, а сегодня вообще ни в какие ворота не лезет. Не рубли ведь воруют, не тысячи, а миллиарды. Как в старину с ворами боролись? Украл первый раз — палец отрубят, украдет еще раз — кисть долой. Может, и жестоко, но — справедливо. И контроль должен быть постоянный, строгий. Контролеров как будто много, а они тоже не черствую корочку есть хотят. Будь моя воля, я бы национализировал некоторые крупные предприятия. Это разве дело, когда директора сами себе назначают зарплату? Бешеные деньги кладут в карманы. И как тут не будут расти цены на газ, бензин, электричество? У воров и мздоимцев надо конфисковывать имущество и деньги и направлять на село, строить там жилье, налаживать производство. И еще не пойму: как медик несколько лет мог руководить сельским хозяйством всей страны? Ей бы хотя бы с годик пожить в сельской глуши, тогда, может, и к селу отношение было бы другое.

Мысли своего старого односельчанина в основном разделяет и Николай Царев, младший сын Нинель Захаровны. Живет он рядом с матерью, одним, можно сказать, двором. Вот и в этот раз заглянул на чаек. До распада совхоза восемнадцать лет был управляющим отделением, заменив на этом посту отца. До этого трактористом был, агрономом отделения. Так что жизнь села хорошо знает не по чужим рассказам, он ее видел раньше и сейчас видит собственными глазами. Правда, он не во всем согласен с Василием Семенович, который считает, что для села выход из сегодняшней сложнейшей ситуации может дать воссоздание хозяйств типа прежних совхозов и колхозов с полеводством и животноводством. Невозможно это. Кто там будет работать? Детей и внуков из города никакими коврижками уже не заманишь — они свою жизнь устроили. Да и местные жители фактически стали сельскими пролетариями, потому что паевые земли, которыми в девяностые годы облагодельствовало их родное государство, они по дешевке продали ушлым банкирам. Потом поняли, что оплошали, но поезд, как говорится, ушел.

— Да, очень ошиблись односельчане, — говорит Николай, — поспешили. Земля — она ведь с каждым годом ценнее становится. Деньги что — пришли и ушли. А если бы паи в аренду сдавали, то они бы постоянный прибыток приносили. На моей памяти у нас большое дойное стадо было, а свиней — несколько тысяч. Сейчас же семь буренок на все село. Правда, у инвестора коровник есть, четыре наши женщины там работают. Еще два тракториста есть. Вот и весь местный рабочий класс. Какая уж тут у села перспектива… А так живем средненько — не бедствуем, не богатеем.

Сам Николай оказался дальновиднее, чем другие егидеревцы. У него сорок два гектара земли. Это паи его семьи и его родителей. Все оформлено, как и полагается, но он не фермер, у него просто личное подсобное хозяйство. Люцернового сена, заготавливаемого с собственного надела, с лихвой хватает для живности на подворье. Семья себя обеспечивает продуктами, а вот продать излишки — огромная проблема. Бывало, заготовители сами приезжали, а теперь то ли дорожку забыли, то ли мясо никому не нужно. Самим куда-то ездить и продавать — накладно получается. Да и некогда. В общем, проблемы те же, что и во многих сельских местах. Только в маленьком селе они еще больше обостряются.

…Из окна домика, в котором живет Нинель Захаровна виднеются асфальтированная дорога, ведущая в Коргузы, земельный участок Николая, берега речки. Сейчас они наверняка уже покрыты нужной майской зеленью. Старики и старушки все чаще выходят на солнышко. Нет-нет и кольнет сердце от воспоминаний. Кажется, совсем недавно купались в речке, в которой удачливые рыбаки ловили полуметровых щук. Сегодня можно перейти ее, не замочив ноги. Кажется, совсем недавно вот тут жили друг или подруга. Сегодня здесь пустырь… Такая бередящая душу картина. Ее не перерисовать, к сожалению, даже маститому художнику.

 

Анатолий САМАРКИН

ОСТАВЬТЕ КОММЕНТАРИЙ

Прокомментируйте
Пожалуйста, введите свое имя