1812: ПРЕДОПРЕДЕЛЕННОСТЬ И ВЫБОР

0
202
Наполеон Бонапарт

Что нам подарил 1812 год? Европейский переполох, Бородинскую славу, поэму Лермонтова и, по прошествии некоторого времени, восстание декабристов. Так у нас в головах отложилось. Еще русскую литературу, спор славянофилов и западников, обширную национальную мифологию и царство Николая Палкина, закончившееся Крымским позором. А могла и другая картинка составиться – если бы не воевали с французами.

«Отторженная возвратих». Политика защиты братьев православных

 

Сегодня мало кто помнит причины и поводы, которые погубили польскую государственность и привели к разделу страны между Пруссией, Австро­-Венгрией и Россией.

Существовала тогда проблема, которая и теперь не дает спокойного житья и политикам, и народам и даже не сменила, как теперь принято выражаться, «локации». Это проблема религиозных меньшинств Речи Посполитой. На почве защиты этих «православных диссидентов», как их тогда называли, Екатерина получила поддержку всех слоев общества. Более того, Россия объявляла всех православных Польши частью общерусского народа и заявляла себя законной представительницей этих людей, лишенных права избираться в Сейм, занимать государственные должности и открывать храмы. И русский посол Репнин сколотил из дворян­не-католиков целую партию – Слуцкую конфедерацию, которой противостояла католическая Барская конфедерация. Пруссия, Австро­-Венгрия и Россия вступились за «своих». Последовала война и разгром католиков. Все это и привело к разделам Польши.

Наполеон был хорошо осведомлен об особенной роли России в этом процессе. Он понимал, почему Екатерина Великая присвоила своей «польской политике» титул «Отторженная возвратих». В глазах Европы и своего народа она выступала защитницей целостности русского народа. Западно-русские территории при ней были возвращены в состав России, но Галиция все­-таки оставалась в Австро-­Венгрии. Захватив Вену и заключив брак с принцессой дома Габсбургов, Наполеон прямо предлагал Александру Галицию в обмен на участие в своих анти-британских проектах.

Страшно подумать, что было бы с «украинским вопросом», прими Александр предложение. Скорее всего, вопроса просто не существовало бы, по крайней мере в политической форме. Разве что в этнографической. Не было бы целого века целенаправленной политики поляков и австрийцев по формированию в Галиции отдельной украинской идентичности со всеми известными ныне эксцессами: уничтожением 200 тысяч галицийских «москвофилов» в Первую мировую, лагерями Терезин и Талерхоф, бандеровским геноцидом поляков во Вторую мировую, нынешней свистопляской.

Но император почел невозможным принять «революционный» подарок и пренебречь солидарностью с австрийским государем­-братом, неоднократно подставлявшим Россию в антинаполеоновских войнах.

Кроме того, его стесняла и собственная политика, сохранявшая в составе империи полунезависимое Царство Польское, бредившее возрождением Речи Посполитой «от моря до моря».

А был еще и личный друг – князь, поляк­-русофоб Адам Чарторыйский, служивший сперва помощником государственного канцлера, а потом еще и министром иностранных дел России. В гостиной этого министра вертелись идеологи вроде ксендза Валериана Калинки, которые отчаянно противились единению «малороссов и москалей».

Но более всего смущал сам Наполеон, одновременно с предложением Александру забрать Галичину создавший и герцогство Варшавское из польских территорий, входивших в Пруссию и Австро­-Венгрию. Там он посадил на трон саксонского принца, сформировал польскую армию и разжигал воображение поляков идеей «освобождения Литвы» от русского, понятно, присутствия. Царь, приобретая Галицию, получал бы вместе с нищими русинами также и их господ – враждебно настроенных поляков.

Проблема Александра была в его прекраснодушной вечной двусмысленности. Это был отнюдь не Павел, который не пожелал таскать для Англии и Европы каштаны из огня и стремительно повернул страну к союзу с Францией.

Было еще некое «премьерство» Александра, желание быть «женихом на каждой свадьбе и покойником на всех похоронах». Результатом стало участие российских войск в заграничных походах, в коалициях феодальных правителей Европы, поражение при Аустер­лице, позорный мир в Тильзите.

 

 

Не нужен нам берег турецкий…

 

Интересное решение предлагал Наполеон и по восточному вопросу. Россия с эпохи Ивана Грозного, как истая наследница Орды, подгребала под себя ее последние улусы­-ханства. Турция противилась этому. Сколько могла, препятствовала и Персия, не говоря уже о горских племенах.

Император Александр I

В 1807 году Бонапарт на выбор выдвинул перед Россией несколько вариантов раздела Османской империи, но в отношении черноморских проливов был себе на уме – готов был передать под контроль России Босфор, но не хотел уступать Дарданеллы, полагая, что владение русскими обоими проливами будет означать для Франции чрезмерную уступку. А чтобы усилить сговорчивость русских, провоцировал ослабленных войнами турок на военные выходки. Турция, которой показалось, что после Аустерлица и Тильзита «северный великан» зашатался, с охотой велась на эту политику. Практически с 1806 года Россия была в состоянии войны с Турцией. И Франция слишком переусердствовала. Россия взялась решительно за дело и своими силами «замирила» турок в 1812 году, накануне большой войны.

Но в 1808 году Франция предлагала России фактический раздел мира, который мог вполне компенсировать России экономические потери от участия в континентальной блокаде Англии.

Вот что конкретно разумел Наполеон под военным сотрудничеством с Россией. «Армия в 50 тысяч человек, наполовину русская, наполовину французская, частью, может быть, даже австрийская, направившись через Константинополь в Азию, еще не дойдя до Евфрата, заставит дрожать Англию и поставит ее на колени перед континентом. Я могу начать действовать в Далмации. Ваше величество – на Дунае. Спустя месяц после нашего соглашения армия может быть на Босфоре. Этот удар отзовется в Индии, и Англия подчинится».

По большому счету, ничего противоречащего русским интересам в проекте не было: Дунай, Константинополь, проливы, торговое судоходство – все это было в сфере русской политики. Турецкие войны потом длились еще целый век, а Наполеон предлагал разом покончить с этой препоной.

Трудностей похода опасались больше те, кто критиковал его идею: провиант, фураж для лошадей, горные дороги, враждебные племена! Но ведь завоеватели тысячи лет ходили туда-­сюда. И природных англичан в Бенгалии была «горсть» – 2000 солдат, прочие, то есть туземные воины­-сипаи, были под сомнением и могли легко и просто переменить сторону.

Вспомним, что Платов, который было пошел по указу Павла в индийский поход, только в авангарде имел 20 тысяч казаков.

Наполеон, набравшийся опыта Восточной войны в Египте, был и способен, и готов самолично применить свой военный талант в Индии. Он полагал, что здешние князья не проявят решительности наподобие мусульманских владык. Вдохновлял и опыт англичан, малыми силами справившихся с местной экзотикой.

И англичане разделяли его мысли. Они довольно сильно встревожились по этому поводу и приняли свои меры, которые резко изменили вектор внешней политики России. Буквально на следующий день после того, как Павел, присоединившийся к французской блокаде Англии, арестовал суда англичан в русских портах, его и убили, а поход в Индию отменили и велели казакам вернуться в Россию. Как мог Александр игнорировать печальный пример своего отца?

А может, Наполеон, закидывая приманку для царя, как раз и рассчитывал на устранение Александра и замену его на какого-­то другого кандидата, не обязанного ничем англичанам? Это дает новое направление мыслям сторонников сослагательного наклонения в истории.

 

Бояре в Английском клубе

 

Почему Наполеон считал возможным делать Александру такие предложения? Ведь он его в лицо почти отцеубийцей назвал. А позор Аустерлица, после которого царя нашли в кустах в приступе жесточайшего поноса? Такие вещи для нежных и впечатлительных натур, склонных к романтическим представлениям, просто непереносимы.

Наполеон знал обстоятельства его существования – настоящие тиски, в которые был зажат окружением, родственниками русский царь.

Наполеон внимательно присматривался к политическим играм при русском дворе. Он знал, что вдовствующая императрица Мария Федоровна не смогла смириться с тем, что после убийства Павла I не она стала главой государства. Несомненно, она прекрасно понимала, кто и за чьи деньги осуществил этот правительственный переворот.

Императрица Мария Федоровна, жена Павла I

Но Мария Федоровна, конечно, не была так популярна среди гвардейцев, как Екатерина Великая. Первой не удалось захватить власть в ночь убийства Павла. Она была так потрясена тем, что ее обошли при дележке трона, что чуть не по щекам хлестала заговорщиков Бенигсена и Палена и кричала на весь дворец: «Кто называет Александра императором? Я его не признаю!» И чтобы не выпустить Александра из своих рук, она в 1806 году устроила из своих друзей так называемый «английский кабинет». Это была настоящая опора английской политики в России. Один тот факт, что Бенигсен, руководивший в ряде сражений русской армией, всю жизнь оставался британским подданным, многого стоит.

Впрочем, и другой «светоч» кабинета, Ростопчин, назначенный под давлением сестры царя Екатерины московским начальником, тоже потом клянчил это самое британское подданство. Злые языки утверждали – из­за боязни преследования за воровство при распределении сумм, выделенных на восстановление Москвы после пожара.

Были в этом кружке и министр иностранных дел Карл Нессельроде, и Воронцовы – дипломатическая «прокладка» английских интересов.

Несомненно, огромное влияние на «английский кабинет­комитет» оказывали официальные представители Англии: посол Англии в России Уильям Шоу, представитель Англии в русской армии сэр Роберт Вильсон, который имел огромные полномочия от Александра I принимать решения по управлению русской армией, чем был чрезвычайно недоволен Кутузов.

И все это крепко держалось на английских субсидиях – те выплачивались странам, противостоящим Франции. Разумеется, дружбу с Англией одобряли и дворяне, поставлявшие туда зерно, пеньку, лен и прочее. Но и субсидии были всегда к месту. Четверть миллиона фунтов за армию в сто тысяч штыков в мирное время и полмиллиона – в военное. Тот же Суворов знал, на чьи деньги снаряжаются русские армии в европейские походы.

Нечего удивляться, что после мира, заключенного с французами в 1807 год в Тильзите, в донесениях иностранных послов своим государям все чаще стало встречаться уже забытое с 1801 года слово «переворот».

 

Подкоп под династию

 

Была в свое время очень популярной книга Михаила Первухина «Пугачев-­победитель». Ее издали еще в 1924 году русские эмигранты. Автора занимал вопрос: что стало бы с Россией, если бы в разгар пугачевщины русский трон вдруг опустел? В романе, вполне достоверно отражающем екатерининскую эпоху, есть лишь одно допущение: Екатерина и Павел гибнут во время морских учений. Подтекст романа тоже серьезен: что привело Россию к революции 1917 года – ситуация в стране или слабый монарх, оставивший свой престол?

Можно сказать, что и Наполеон был занят этим вопросом. Его представления складывались под действием книги Вольтера о России и Петре Великом. Он был знаком с сюжетами русского феномена «царей-­самозванцев», очень интересовался историей Пугачева. Вероятно, считал сомнительными права Екатерины и ее потомков на престол.

Во время похода 1812 года он распорядился провести поиски в московских архивах. Его интересовали материалы совещания иерархов Русской церкви эпохи Петра Великого, обсуждавших вопросы объединения католической и православной церквей. Очень интриговали его и пугачевская эпопея, законность восхождения на престол Екатерины.

К слову, организация архива тогда еще Коллегии иностранных дел началась в 1801 году после госпереворота и убийства Павла с разбора бумаг Екатерины и Павла. Некоторые из бумаг Александр приказал оставить у себя, остальные сдали в Секретный, или, как его тогда называли, Недипломатический отдел. Там оказались дела из Тайной канцелярии, дела о Пугачеве, Радищеве, Новикове, архив канцлера Безбородко, материалы Тайной экспедиции Сената и сенатских следственных комиссий, бумаги Екатерины II, екатерининских фаворитов Потемкина и Зубова.

Архивы могли дать рычаги давления на Александра. Весьма возможно, что московский пожар преследовал, кроме прочего, и цель не допустить Наполеона до архивов государственных организаций и частных лиц. Как знать, какой династический трюк прорабатывали французы и кто был у них «в рукаве» на роль самодержца?

Шансы Александра очень сильно упали после того, как сдали без боя Москву. На традиционный молебен в Казанском соборе по случаю дня восшествия на престол он ехал под охраной и в закрытой карете. На лестнице его встретила толпа угрюмых и озлобленных сограждан. «Достаточно было искры, чтобы все взорвалось». И это не преувеличение: против него были все сословия.

Если принять во внимание, что Наполеон, как и вся Европа, считал фактом противостояние Москвы и Петербурга, не стоит удивляться, что он целый день провел на Поклонной горе в ожидании «делегации московских бояр». Еще до вторжения в Россию он заявлял: «Если Александр будет упорствовать, я начну переговоры с боярами или даже с населением Москвы. Москва ненавидит Петербург, я воспользуюсь этим соперничеством, последствия которого будут неисчислимы».

 

Москва – сердце «Тартарии»

Может, Наполеон надеялся найти ответ на вопрос, кому быть царем у «бояр Москвы»? Но тогда это должны были быть особенные бояре – «бояре Тартарии», которых отодвинули от власти Романовы.

Выдающийся художник Верещагин в своей книге «Наполеон I в России» писал, что Наполеон, захватив Москву, «приказал собрать все возможные сведения о пугачевском бунте, добыть одно из последних воззваний самозванца, где рассчитывал найти фамилии, которые бы имели право на русский престол».

В современном прочтении это не что иное, как надежда на придворный переворот, феодальный бунт, даже племенной сепаратизм. Вероятно, у завоевателя было подозрение, что где­-то в недрах России сидят «задавленные немцами Романовыми» семейства старых аристократов, вождей, в общем, «Тартария». Сегодня это выглядит как фантастическая экзотика. Но в то время такой взгляд существовал и имел основания под собой. Только вот Наполеон, даже если бы и разделял его, не знал, что петербургская европеизированная империя проутюжила страну подобно катку и никаких особенных бояр не осталось.

Емельян Пугачев

В Москве сидели отставные брюзги, сплетники, даже вольнодумцы. Недаром именно здесь угнездились и размножились жестокие критики Петра славянофилы, социалисты, анархисты, борцы, так сказать, за народное счастье. В этом смысле Москва была и есть антитеза Петербургу и центральной власти.

Еще одно свидетельство того, что Наполеон был особенного мнения о Москве и ее «боярах», – загадочное письмо, которое ставит своим содержанием вопросы перед исследователями.

Наполеон написал это письмо через два дня после пожара в Москве. «Милостивый государь, брат мой! Нет больше прекрасного, гордого города Москвы: Ростопчин поджег его… Я начал войну против Вашего Величества без злобы: одна записка от Вас остановила бы мое шествие, и я на самом деле хотел бы пожертвовать Вам преимуществом первым войти в Москву.

Если Ваше Величество хранит еще какую-­то часть тех былых чувств, Вы благосклонно примете это письмо. Тем не менее, Вы можете быть мне только признательным за то, что я отдаю себе отчет в том, что происходит в Москве.

По сему, милостивый государь, брат мой, молю бога, чтобы он хранил ваше величество и берег под своей святой и достойной защитой».

Очень загадочные строки: «Я на самом деле хотел бы пожертвовать Вам преимуществом первым войти в Москву». Первым вой­ти в Москву? Но это не вражеская столица. Или там происходило что­-то глубоко враждебное интересам Александра и требовало его вмешательства?

«Вы можете быть мне только признательным за то, что я отдаю себе отчет в том, что происходит в Москве». То есть Александр Первый, по мнению Наполеона, должен быть благодарен ему за то, что происходит в Москве? Точнее, за то, что Наполеон отдает себе отчет в том, что происходит в Москве? Как это можно понять? Наполеон считал, что «Москва» готова была свергнуть Александра и французы, заняв город, спасли царя?

И в конце очень трогательные строки: «По сему, милостивый государь, брат мой, молю бога, чтобы он хранил ваше величество и берег под своей святой и достойной защитой».

Необычное пожелание для главы вражеского государства, для своего военного противника. Что хотел сообщить Наполеон Александру Первому в этом письме? Какой реакции хотел добиться? Для чего вообще было написано это загадочное послание?

Стоит напомнить, что накануне вторжения Наполеон заявил соратникам: «Не пройдет и шести месяцев, как две северные столицы, Москва и Петербург, узрят в своих стенах победителей всего мира».

Поход на Москву был вынужденным поступком, так как именно в этом направлении отступала русская армия. В сторону Москвы были самые лучшие дороги, и русским так было легче оторваться от преследования Наполеона.

Наполеон дошел от границы до Москвы всего за два месяца, и это при партизанских наскоках, при Смоленском сражении, при очень узкой старой смоленской дороге в глухих тогда лесах. А может, Наполеона заманивали в Москву? Как в некую «скифскую степь».

С нашей точки зрения, Москву и ее окрестности трудно было назвать «Скифией». Но в Британии печатались академические энциклопедии с комплектами карт, на которых восточным рубежом Европы обозначали Польшу. Сам Наполеон, помнится, называл предстоящую кампанию «польской войной», отводил на нее 20 дней и не собирался идти далее Смоленска – некогда восточного форпоста Речи Посполитой. Далее, по его разумению, должно было последовать подписание мира с Александром и согласование планов похода на Индию.

Петербург и его властители Гольштин-­Готторпские, присвоившие имя Романовых, – все это было в глазах европейцев и Бонапарта чем­-то вроде торговой фактории немцев в «Тартарии», какие имели англичане в Америке. Сердцем «Тартарии» была Москва. С кем договариваться? С «немцами», конечно.

Так что недаром Наполеон, занявший против своего первого плана Москву, намекал Александру, что тот ему обязан. Наполеон, видимо, полагал, что, разгромив «скифскую» Москву, он выполнил за царя «грязную работу» – победил оппозицию из «бояр». Александр не изъявил никакой признательности – после сожжения Москвы он из «немца», с которым можно было договориться, стал «русским».

Мы знаем, как отозвалась в душах народа весть о падении Москвы. Сомнительно, что сердца граждан забились бы сильнее, сообщи им о сожжении Петербурга.

 

Наполеон не стал пугачевым

У Наполеона оставалось еще одно, самое сильное средство – поднять в России крестьянскую революцию. Но на это он не решился. Да и совершенно невозможно было ждать, что, беспощадно подавляя французской военной силой не то что попытки восстания, а малейшие признаки неповиновения крестьян помещичьей власти в Литве, Наполеон вдруг явится освободителем русских крестьян.

Страшное беспокойство овладело верхами после занятия Москвы Наполеоном, и Александру доносили, что не только среди крестьян идут слухи о свободе, что уже и среди солдат поговаривают, будто Александр сам тайно просил Наполеона войти в Россию и освободить крестьян, потому что, очевидно, сам царь боится помещиков.

А в Петербурге уже поговаривали, что Наполеон – сын Екатерины II и идет отнять у Александра свою законную всероссийскую корону, после чего и освободит крестьян. В 1812 году происходил ряд крестьянских волнений против помещиков, и волнений местами серьезных. Это известно документально.

Наполеон некоторое время колебался. То вдруг приказывал искать в московском архиве сведения о Пугачеве (их не успели найти), то окружающие императора делали наброски манифеста к крестьянству, то он писал Евгению Богарне, что хорошо бы вызвать восстание крестьян, то спрашивал владелицу магазина в Москве француженку Обэр­-Шальмэ, что она думает об освобождении крестьян, то вовсе переставал об этом говорить, начиная расспрашивать о татарах и казаках.

Наполеон все­-таки приказал доложить ему об истории пугачевского движения. Эти мысли о Пугачеве показывают, что он очень реально представлял себе возможные последствия своего решительного выступления в качестве освободителя крестьян. Если чего и боялись стихийно, нутром русские дворяне, то не столько континентальной блокады, сколько именно потрясения крепостного права в случае победы Наполеона, причем они могли мыслить это потрясение или так, как в Пруссии, в виде реформы «сверху» после заключения мира, или в виде новой пугачевщины, вызванной Наполеоном во время войны в форме всенародного восстания.

Наполеон не захотел даже приступить к началу реализации последнего плана.

Вот что говорит автор исследований, посвященных внешней политике Наполеона Эдуард Дрио: «Он думал поднять казанских татар… приказал изучить восстание пугачевских казаков… у него было сознание существования Украины… Он думал о Мазепе… Поднять революцию в России – слишком серьезное дело! Наполеон остановился перед грозной тайной степей… Он был не творцом революций, но их усмирителем. У него было желание порядка. Никто никогда больше, чем он, не обладал чувством и как бы инстинктом императорской власти, у него было что­-то вроде физического отвращения к народным движениям… Он остался императором». Наполеон I, божьей милостью император французов, король Италии, хозяин всего европейского континента, зять императора австрийского, отправивший на гильотину или сгноивший в тюрьмах и ссылке многих революционеров.

Декрет об освобождении крестьян мог бы всколыхнуть миллионы, разложить дисциплину в войсках, поднять восстание. Россия была страной, где всего за каки-­нибудь 35–36 лет до прихода Наполеона пылала грандиозная Крестьянская война, очень долгая, со сменой побед и поражений, со взятием больших городов, победоносно прошедшая по колоссальной территории, потрясшая все здание русской империи.

Теперь уже точно известно, как страшно боялось русское дворянство в 1812 году восстания крестьян.

Почему Наполеон не решился даже попытаться привлечь на свою сторону многомиллионную крепостную массу? Он впоследствии заявил, что не хотел «разнуздать стихию народного бунта», что не желал создавать положения, при котором «не с кем» было бы заключить мирный договор.

Подготовил Андрей ФЕДОРОВ

ОСТАВЬТЕ КОММЕНТАРИЙ

Прокомментируйте
Пожалуйста, введите свое имя