Авантюристы, аферисты…

0
88

 

Мошеники  — народ живучий. Действовало и процветало данное «сословье» во все времена. Как правило, эти люди обладали особенным талантом входить в доверие к простакам, а иной раз и к мудрецам, очаровывать состоятельных дам и даже делать карьеру. Но, как говорит мудрая русская поговорка, сколько веревочке не виться, а конец будет…

 

Барон фон Рооп

15 июня 1914 года из Астрахани в Казань с двумя большими баржами пришел пассажирский четырехтрубный пароход «Православный», принадлежавший компании «Кавказ и Меркурий». С него спешно сошли несколько пассажиров, за которыми тянулись вереницы носильщиков с баулами и саквояжами. Это были военные люди, спешившие по казенной надобности. А на борт пробежали несколько полицейских чинов. Они должны были спешно «взять» одного известного афериста.

Общество на пароходе было небольшое: капитан, приветливый человек, помощник его, два машиниста из немцев, жена младшего машиниста, учитель гимназии с сестрой, девой лет 30, и какая-то сомнительная личность с большими претензиями, выдававшая себя за «генеральшу Булыгину» из Казани, кроме того — несколько купцов и военных. Все сходились в общий зал, где пассажиры музицировали на виолончели и рояли. Первоклассные каюты отделаны и убраны очень хорошо: мебель с пружинами, обои, зеркала, картины и мягкие подушки. Кают-компания, или общий зал, убрана даже довольно щегольски. Все оказались довольны невиданным комфортом. По берегам тянулись серые избы, а в салонах отсвечивали панели красного дерева, в бачках «туалета» журчала вода. Вечером собрались за ломберным столиком.

Один из картежников, в обер-офицерском чине, неумеренно грассировал и рекомендовался всякому «бароном фон Рооп» второго конно-горного дивизиона, откомандированным на инспекцию Казанского порохового завода от главного артиллерийского управления. Он даже чуть привирал: « Генерал-инспектор, великий князь Сергей Михайлович, телеграфно напутствовал — спешите! Война на пороге Отчизны!»

Из дальнейшего разговора выяснялось нечто второстепенное и сугубо техническое. Дистанционная трубка для снаряда, рассчитанная с помощью французов с заводов Шнейдера на стрельбу до восьми верст, действовала в пределах пяти. Точно инженеры и профессоры столичного управления с вопросом не определились и решили послать специалистов из частей, расквартированных по России, в заводские лаборатории и бюро. Звучало странно: офицеров-строевиков — и в лаборатории? Но никто особенно не удивился. Мало ли что случается. Правда, один из пассажиров, седой, стриженный под николаевскую «веревочку» (армейский «горшок»), засомневался в артиллерийском офицере. Восьмиорудийная батарея своими шрапнелями в 200 пуль могла, конечно, выкосить за десять минут батальон, но «в складках горной местности», где якобы служил офицер, это выглядело невозможным фокусом. Ветеран венгерского похода вообще скис при одном имени «фон Рооп». Остзейские бароны много о себе полагали еще в Севастопольскую кампанию, когда англичане тайно пообещали им освобождение от объятий российского медведя. Но даже это не настроило общество против странного господина. Понадобился «эксцесс». А вышло следующее.

Как водится между культурными людьми, колоду из 32 карт разметали быстро. Преферанс «на мизер», как никакая иная игра, способствовал умной беседе. «Трынку» и «девятку» предпочитали мужики в трюме. Когда в один из моментов офицер-партнер набрал достаточно «треф» и потребовал записать результат в «пулю», двое остальных игроков вдруг сделали афронт — объявили, что как военные люди располагают ограниченными командировочными суммами и не могут рисковать доверием начальства. Пререкание не дало умиротворения, но привело к неумеренным возлияниям. А наутро на казанском Устье, у пристани пароходной компании «Самолет» братьев Тупицыных, агенты местного сыскного подразделения Соколов и Герль прямо на мостках задержали барона «фон Рооп». В газетах тут же появились сообщения, что схвачен знаменитый аферист Разбежкин. Господин прикрывался еще и фамилиями фон Штакельберг, князь Массальский, пан Врошек. Кричали о суммах, уворованных находчивым господином: 22 тысячи, 50 тысяч…

 

Попова гора, дом Молдовского

Через какое-то время всплыла телеграмма из «Волошек», побудившая казанскую полицию к действиям. Командир второго конно-горного дивизиона Житомирского полка полковник Колодей просил казанские власти употребить силы и средства для разыскания «лица, выдающего себя за офицера дивизиона… фон Штакельберга». Указывался и адрес: «Попова гора, дом Молдовского». Выяснилось, что за указанным персонажем вился целый шлейф подвигов известного свойства. Он назывался помощником Сумского уездного воинского начальника и другом брата графа Неймана — офицером Новгородского драгунского полка. Рекомендовался судебным следователем Казанской окружной судебной палаты. Перечислял мельчайшие подробности жизни и родственности известных особ. Объявлял про какие-то особенные лагерные сборы, где его бессовестно обокрали.

Еще за год до казанских событий столичные газеты писали про «барона Штакельберга», который имел обыкновение посещать офицерские собрания и, рекомендуясь через третьих лиц, безобразничать за карточным столом. Суммы, выигранные в карты, исчислялись тысячами рублей. Никто и подумать не смел, что в общество затесался аферист. Ему все сходило с рук, хотя втайне все были уверены, что имеют дело с шулером. Подобных господ было великое множество, их принимали и даже позволяли входить в родство. Он сватался, предъявлял фальшивый «реверс» — в то время офицер, намеревавшийся жениться, должен был по закону представить начальству доказательства своего материального благополучия, минимум на 250 рублей регулярного дохода, что-то вроде государственной ренты или арендной платы от жильцов домовладения. Потом, прожившись на даровых обедах и кредитах, под благоразумным предлогом «барон» сворачивал предприятие и проникал в новую для себя «сферу».

Когда в канун войны пошли усиленные слухи о предстоящем изъятии имущества у подданных Германии и Австро-Венгрии, делец сумел организовать контору для обналичивания активов напуганных немцев. Потом в ходе реквизиций конного парка иностранцев полиция обнаружила массу фиктивных запродаж лошадей. Выгоду поимели немногие личности, хорошо знавшие верхушку российской бюрократии. Следователи впоследствии объявили, что ловкач состоял даже в Обществе Восточно-Китайской железной дороги, где растратил 86 тысяч рублей и скрылся. Помогли ему в этом предприятии петербургские покровители. Имен названо не было. Не указывалась почему-то и должность расхитителя. Просто некий господин комиссионер. В провинцию «барон» сбежал от обычного мордобоя. Его стали хлестать по физиономии в ресторанах и на дансингах. Делали это не великосветские приятели, а такие же, как он, соискатели бесплатных угощений. «Барон», даже и при деньгах, не брезговал прежним промыслом. Потом публике было странно читать, что за аристократическим господином числились еще грехи вроде непоставок каких-то «бочек вина» в дальние деревни, неуплаты за услуги парикмахерской Ижевского завода, мелких афер на конкурсах прогоревших лавочников, где имущество распродавалось за четверть цены местным барышникам. Пришедший на аукцион должник получал издевательскую «копейку» за свое заложенное добро. Какая-то слушательница женских курсов Ревекка Авербух из Плетеней жаловалась на офицера, соблазнившего ее и укравшего ридикюль с портмоне, где лежала копейка наличных денег. Офицером тем был «барон».

Раз он, правда, сорвался. Родня казанского коммерсанта Большакова, чьи долги жулики распродали по 20 копеек за рубль, чуть не переломала ему ребра. Однако Бог миловал. Деньги замкнули уста даже газетчикам, обещавшим публике честное расследование. Но подобного рода мусора было много. Полицию обмануть не удалось. В рапортах рассказано достаточно подробно, что офицер, манипулируя именами официальных купцов и юристов, брал деньги на время у казанских купцов Илевицкого и Золиха. Закладом он выставлял экипаж и лошадей. Чужих, конечно. В казанском трамвае нарочно устраивал «инциденты», когда намеренно задетый ножнами шашки местный офицер ловко принуждался к извинениям и «компенсации» за честь мундира. В шахматном клубе стравливал обедающих с персоналом, чтобы не платить за стол. В мастерской Самуила Иша, обшивавшего господ офицеров Каргопольского полка, объявил публично о пересчете заказа, чем вынудил хозяина, боявшегося скандала, отказаться от претензий. И всегда, как и полагается, составлялись протоколы, «доношения», справки, которым не давали ходу.

«Штакельберг» не был эфемерным существом. Он назывался именем вполне реального господина, обитавшего на Поповой горе, под тем же прозвищем. А в натуре числился Вацлавом Игнатьевичем Стажурским, 33 лет, приписанным к польскому городу Остроленки. Но только числился. Врач госпиталя, освидетельствовавший афериста, объявил, что арестант гораздо умаляет свои годы. Казалось бы, точка была поставлена. Военно-окружный суд приговорил жулика к восьми годам тюрьмы. Но не тут-то было.

 

 

Я так боялся, так бежал…
Полицейский агент Соколов признал в мошеннике другую личность. Он назвал фамилию страшного головореза Зыкова. Еще в былые годы агент принимал участие в розыске дезертира, ограбившего лавку купца Четвергова…

Казанская публика, знавшая по многим процессам преступников общероссийского уровня, на эти заседания перед самой войной 1914 года, ломилась толпами. Они проходили не в самом здании военно-окружного суда, а в помещениях штаба округа рядом с Черным озером — там теперь прокуратура гарнизона.

Перед расфуфыренными горожанами в оцеплении из двух солдат с винтовками сидел странного обличья господин. В нем виден был человек общества, хорошо говоривший на трех европейских языках. Но весь эффект исчезал, когда всматривались в детали. «Коренастый, сильно небритый, рваная, третьего срока артиллерийская шинель внакидку» — так описывали его газеты. Куда делся офицерский антураж, не сообщалось. Когда судья объявил ему приговор, Зыков крепко выругался. Вердикт велели дополнить: еще два года! К восьми утвержденным. Зыков не удержался от мата.

— Все равно убегу! — мрачно проговорил он конвою, когда его выводили из зала. Конвойные только крепче сжали руки на шашках. Зыков громко расхохотался на весь зал: «Потом убегу, из Сибири». С развальцой и вызовом он шагнул по длинному коридору окружного штаба. Дамочки взмахнули руками. Рядом шли конвойные солдаты из местного батальона. Встречные раздавались в стороны. Офицер попробовал было одернуть. «Доигрался? В тюрьму мерзавца». Народ зааплодировал.

Потом казанская публика, повлекшаяся за ним, неожиданно услышала то, что не было никак представлено в протоколах следствия и судебного заседания. Зыков, тогда еще Хворочев, юнкер, связался с барынькою «Травною». Кто она была на самом деле, так и не выяснили. Пожил с аферисткой и воровкой от души. После некоторых особенно громких безобразий бежал в Китай. Служил в Харбине. А потом завертелась жизнь в Америке. В Аргентине он совсем легализовался. На рисовой плантации у какого-то местного латифундиста вступил в должность управляющего. Жил, по свидетельству протокола, очень хорошо. В день, по русскому счету, получал пятнадцать рублей. Но вышла скверная история. Русский управляющий связался с женой престарелого хозяина.

Публика охала. «Испанец», «креолка»… Какой-то Майн Рид. А уж подробности потрясали казанских обывателей. Наш, местный парень — и такое учудил! Креолка, по выражению героя истории, была «баба-пряник», «горячей водой не разольешь». Только старик стал замечать что-то ненормальное. Стал следить и придираться. Дальше пошли и вовсе мелодрамы. Прибежала, рассказала… «Освободи меня от изверга!» Ничего такого бывший юнкер делать не собирался. Но «пожалел» и зарезал старика-испанца. Его спрашивали конкретно: «Вы решили убить старика?» — «Ну не целовать же. Жалко стало девку. Баба всегда подделается». Кинжал, топор, лом. Били и рубили, пока «екселенца» не испустил дух. Перепугались до смерти. Побежали поначалу в стороны: она в район Cardenas, славный своими проститутками, он к «Урубамбе» — поселку нищеты. Потом вернулись. Пытался успокоить — «Вырывается, царапается». Тело решили никуда не носить, а устроить пожарище. Только в саду опомнились, стали срывать одежды, до исподнего, чтобы все видели, что выскочили в последний миг.

Страшное впечатление произвели откровения убийцы. «Сгорели пять человек прислуги! Угорели в дыму. Лес рубят — щепки летят». Зыков крестился картинно, вздыхал: «Обезумела она. Глаза выкатывала. С ножом бросалась». Прекрасная креолка ходила, точно ошпаренная, в одном белье, кричала нечто невообразимое. Однажды в ночь заорала на весь дом, сбежалась многочисленная прислуга. Зыков силой увез ее в соседнюю Колумбию, на золотые прииски. Они были хозяева. «Денег куры не клевали». Но подруга словно с ума сошла. Стала на улицах рассказывать о ночной жути. «Весь день в бегах, а на ночь запрется». Зыков, как всякий порядочный русский человек, пил. Избивал жену «в синяки». «Попробуешь приласкать, оттолкнет так, что подумаешь — откуда у бабы такая сила? И жалко, и задорно Раз напился вдребезги виски, это водка английская, доперло. А она затворилась. Орет: «Зверь, убийца, руки в крови!» Зыков рассвирепел. Под руку попался нож — «простой такой нож».
На пути к тюремному замку оба конвоира, расслабившиеся от разговора на скамейках Черного озера, лишились обнаженных шашек. Зыков выбил их одним ударом и перехватил на лету. Потом махом перелетел через забор на мостовую и нырнул в проходной двор. Когда конвой и дворники выбежали на соседнюю улицу, то увидели только быстро удаляющийся автомобиль. На тротуаре лежала рваная, третьего срока шинель. Так писали местные газетчики, наблюдавшие действие вживую. Потом, правда, они рассказывали какие-то сказки про невероятную красавицу, сидевшую за рулем не то «Дион Бутон», не то «Брелье». Следователи махнули рукой на поиск. Подступила война.

 

«Червонные бюрократы»

В 1932 году в Харькове расстреляли очередную партию противников режима. Никто о них толком и не вспоминал. Ну, сгинули и сгинули. Но потом вдруг всплыло и как-то соединилось с казанскими событиями имя полковника Евецкого, приговоренного на Украине. Он непосредственно не участвовал в старой предвоенной «злобе дня». Но была у него в молодые годы подружка Зина. Она его крайне терроризировала. Была весьма известна своими похождениями — в кругу людей второго плана. Поскольку Евецкий имел несколько заводов на Урале, покушения на свою независимость он испытывал неоднократно. Жил широко, даже полковую швальню содержал на свои личные средства. Вокруг всегда вились авантюристки.

В предвоенные годы попала в историю и означенная девушка. Была лотерея под покровительством губернаторши Боярской. Зина как-то злоупотребила доверием на денежной почве, но вывернулась. Судя по всему, доложила какую-то компрометирующую выдумку по начальству, и Евецкого вынудили оплатить громадные счета неких физических лиц. Кроме того, его припугнули и головорезом-беглецом. Он настолько перепугался, что писал Зине совершенно унизительные письма. Она тоже боялась — в городе на Волге петербуржанка оказалась не по своей воле. Но средства у нее, очевидно, были. Когда местная полиция фиксировала физические кондиции экипажей и их владельцев (управа ограничивала скорость «колясок» 22 верстами), Зина хоть и не лично, через аманта, некоего Володина, обозначала свое присутствие, платила нужным людям.

Евецкий, когда к нему пожаловал однажды весьма похожий на бывшего беглого юнкера Зыкова господин с требованием векселя на большую сумму денег в пользу Зинаиды, вспылил. И случилась драма: полковник картинно, на каком-то журфиксе, ударил красавицу ножом для фруктов. Вышло пошло, как в местных фарсах сочинения господина Шеина, которые разыгрывали сборные труппы в саду Панаева. Не кровопускание, а порча туалетов и массовый женский визг вперемежку с мужской матерной руганью. Зину быстро увезли подальше от полицейских протоколов, от назойливого любопытства агентов, давно подбиравшихся к ее кружку, где водились странные личности, неизвестно на что шиковавшие в казанских ресторанах и клубах. Интерес к ним был громадный, со времени приснопамятных скандалов вокруг интендантов. Зинаида тогда дружила с генерал-майором Пилсудским, полковником Синицыным и статским советником Подлесниковым из интендантского начальства, через руки которых проходила приемка амуниции и материалов для армии на миллионы рублей. Перед тем, как их судили, целых четыре года потратили следователи на поиск процентов, которые благодарные поставщики «преподносили» госприемке каждого первого числа, как жалованье на службе. Извели банкиров судебными запросами о содержимом счетов подозреваемых, но так ничего и не добились. Деньги кочевали туда-сюда, переводились в заграничные банки, исчезали в этой международной пучине с концами. Подследственные били кулаками себя в грудь: какие взятки, подношения к именинам! Колечки, брошки, пустяки. Свидетели из числа доверенных фирм и сдатчики сырья, поначалу обзывавшие приемщиков грязными свиньями, живо прикусили языки после того, как с ними пообщались юристы Товарищества Алафузовских фабрик и вятских кожевенных «королей» Вахрушевых, которые и наладили поточно-массовую сдачу гнилья и дряни в армию через казанских интендантов. В это же время, когда расхитители роняли в военно-окружном суде крокодиловы слезы, в ресторане Колесникова «Биржа» на углу Большой Проломной и Гостинодворской, пили за здоровье подсудимых те, кто не попал в руки следователей. Многочисленные посредники, консультанты, прихлебатели обоего пола.  

Всех этих персонажей предвоенных мелодрам и кровавых сцен поглотила пучина революций и войн, хотя своими похождениями они долго украшали местный фольклор «из старой жизни», который пересказывался для гостей в застольных разговорах и чаепитиях. А вот Володин в какой-то момент вынырнул из пучины. Раз поставив себя на котловое довольствие в армейских магазинах, он и в годы гражданской войны не изменил привычкам. На эту мысль наводит список обвиняемых по делу уже советских интендантов, которые попали под суд в 1920 году. Татчека арестовала и отдала ревтрибуналу начальника базы вещевого довольствия Запасной армии Епифанова и еще пятнадцать чинов из его окружения и местного уголовного розыска. Колебанов, Марков, Лебеденко, агент угро Шестаков, уполномоченный Татчека Мазурек и прочие вместе с начальником Епифановым в назидание другим жуликам встали к стенке — так потребовала Москва. А прочие и Володин, числившийся заведующим склада кооперативного распределителя, через который шел сбыт массы однотипого армейского товара, угодили в «Рабочий дом в Плетенях» на перевоспитание трудом — «до конца войны». Были в то время у казанской юстиции свои местные технологии.

Чем искупил грехи перед чекистской Фемидой Володин, неведомо. Возможно, участвовал в качестве провокатора в затеях местных пинкертонов. Был такой, к примеру, значительный эпизод. Народный банк — конгломерат, образованный из национализированных банковских учреждений, перед своим самороспуском в разгар военного коммунизма по плану, сочиненному в ЧК, объявил в газетах Казани: вкладчикам бывших царских банков, владельцам закладных листов земельных банков Самары, Саратова, Москвы, хозяевам ячеек явиться в Азовско-Донской, Волжско-Камский, Русско-Азиатский, Общественный и другие банки за своими финансовыми богатствами и ценностями. Банк желал полного расчета с клиентами. В противном случае грозил аннулировать все обязательства и взломать ячейки и сейфы.

Конечно, это была ловушка для последних буржуев. Ячейки и сейфы были вскрыты еще в ноябре-декабре 1917 года, притом автогеном. Буржуи, которых не расстреляли, бежали из города со всеми пожитками и вкладами еще осенью 1918-го, с Каппелем и чехами. На дворе бушевал военный коммунизм с распределителями и талонами, инфляция исчислялась квадрильонами денег. Чекисты хотели до конца выскрести домашние кубышки дураков, которые могли клюнуть на приманку. И помогали им в этом местные дельцы, сидевшие в «рабочих домах». Возможно, Володин обменял свой «актив» из адресов и связей на свободу.

И вот почти через пятнадцать лет после революции тень этого субъекта каким-то образом всплыла в официальном репортаже 1932 года об открытии в городе коллектора стока канализационных вод. Упомянули и про недочеты и отдельные перегибы на местном уровне. Был в числе критикуемых и Владимир Володин, снабженец и кооперативный деятель. «Казанский старожил». Приятель «головореза» Зыкова. Может, и Зиночка обреталась в то время в каком-то тихом казанском особнячке. Кто знает…

 

Андрей Крючков

ОСТАВЬТЕ КОММЕНТАРИЙ

Прокомментируйте
Пожалуйста, введите свое имя