Август 14-го

0
35

 

Но кто мы и откуда,

Когда от всех тех лет

Остались пересуды,

А нас на свете нет?

Борис Пастернак

 

Не осталось не только пересудов, даже следов предыдущих поколений, хотя бы и почти забытых. Про названия улиц говорить нечего — их нет. Но могилы-то…  

 

В Казани, кажется, только одно воинское захоронение от той войны уцелело — Всеволода Мейера на Арском поле. И это в городе, где было особое воинское кладбище! Оно-то и кануло в Лету — заместили умершими в следующую, Великую Отечественную войну. А войне 14-го года отказали в праве именоваться Второй Отечественной на том основании, что она в марксистско-ленинских учебниках называлась империалистической. Но, как говорил герой Константина Симонова журналист Лопатин, империалистическая-то империалистическая, но как быть с тем, что там три миллиона наших солдат и офицеров погибли и пропали?» Читателю предлагается россыпь фактов с газетных полос того далекого года. Они дают возможность хоть как-то приблизить к нам канун и начало Великой войны.

 

Если завтра война …

За год до начала военных действий повсеместно велась запальчивая полемика, в которую включились и местная печать, и общественность. Появились статьи, где авторы принялись считать головы воинства, резерва, протяженность железных дорог, ввоз и вывоз «хлебов» и т. д. Пацифисты с цифрами в руках доказывали невозможность войны при такой могучей торговле. В университете потрясали цифрами: Германия за 5 месяцев 1914 года ввезла «жизнеприпасов» на 97 млн рублей против 79 в 1912 году. «Хлебов» — на 14 млн, животных — на 7 млн золотых рублей, сырья и полуфабрикатов на 70 млн. Из Германии в Россию ввезли продукции на 284 млн рублей (плюс 66 млн к 1913 году). Это была половина всего нашего имперского «привоза». Одних готовых изделий ввезли на 148 млн. Россия не могла жить без германских машин, электротехники, фармакопеи, химии… Все это пришлось потом в срочном порядке компенсировать поставками из стран Антанты. Или собственными разработками — Груздева, к примеру, который стал синтезировать в Казани аспирин.  

Почти военная демонстрация, давшая повод поговорить и поспорить на военные темы, имела место весной 14-го года. Губернатор Боярский вместе с командующим войсками округа бароном фон Зальца наблюдал парад «потешных рот» средних учебных заведений и училищ Казани. Смотр был тем, что в ту пору начали практиковать при полной поддержке начальства и общественного мнения, — показательные выступления гимнастического общества «Соколов», созданного по образцу чешских спортивных военно-патриотических организаций, построивших учебный курс гимнастики с военным уклоном. В нашей нынешней терминологии это была начальная военная подготовка.

И вот в Казани в последнее воскресенье апреля 1914 года на Арском поле «роты»-команды показали командиру первой бригады 41 пехотной дивизии генерал-майору Шольцу строевые и ружейные приемы. Затем красивым строем под начальством «соколов-учителей» вышли на «соколиную гимнастику». 500 человек под музыку оркестра выполняли номера. Отличились ученики второго реального училища под командованием поручика Михайлова, отдельное «спасибо» генерала Шольца заслужили питомцы капитана Зорина из первого городского училища. Под занавес все «потешные» прошли церемониальным маршем перед гостями и публикой и вместе с подарками и призами получили пожелание «быть сознательными и сильными защитниками Государя и Родины».

Чехи Казани тяжело переживали начавшееся обострение отношений сербов и австрийцев после того, как Гаврила Принцип 15 июля (28 по новому стилю) убил эрц-герцога Франца-Фердинанда и австрийцы начали бомбардировки Белграда. Они понимали, что их соплеменникам как подданным Австро-Венгрии придется воевать с Россией, и это угнетало. Немцы-казанцы затаились и не встревали в обмен мнениями. Вылупились многочисленные «патриоты» из русских, которые дальше публичных воинственных призывов не заходили. Но было много и таких, кто горел желанием отправиться добровольцами на Балканы и дать отпор швабам.

 

 «Призвать чинов запаса, поставить лошадей»

Самый канун войны выдался удивительно жарким, даже знойным. В последнее «мирное» воскресенье 13 (26) июля 1914 года газеты живописали: «Жара отчаянная. Обыватель ропщет на судьбу и топит все в грязной Казанке. Весь берег запружен купающимися. А около Фуксовского сада казанцы образовали прямо пляж. С утра и до вечера близ сквера по берегу реки разгуливают нагие тела обоего пола. Говорят, при полном солнечном освещении место купания представляет эффектную картину. Что думают те, кто должен пресекать и не допускать безобразий в центре города?»

Подобное можно было бы написать и про иные места массового отдыха. Вошли в моду концерты и спектакли как в садах, так и в загородных поселках. Даже в курзале станции Васильево шли драмы и фарсы с участием «звезд» местных антреприз Лазаревой, Карпенко, Степанова, Казанского, Дейлидовича и др. Приезжали девятичасовым поездом, отбывали почти в полночь. Специально подготовленные вагоны трамвая развозили публику по домам. Новым было устройство спектаклей в летних военных лагерях близ «Фермы» на Дальнем Кабане. Все бесконечно благодарили артиста Крынцева за патриотический поступок. «Вальса звуки», «Медведь», а потом какие-нибудь «гладиаторы-эквилибристы» Жилинские, «Сибирские бродяги» братьев Мостовых, любимцы «повсеместной публики» братья Савояровы…

В воскресенье 20 июля, после того, как вечером в субботу Германия объявила войну России и на всех заборах красовались красные мобилизационные афиши, над городом пронеслась страшная буря, гроза, и жара упала. Город был окутан густыми тучами пыли. Стало совершенно темно. Улицы опустели. Десятки поваленных деревьев, сорванные крыши, выброшенные на берег суда смотрелись наутро, как поле битвы. Горожане подсчитывали убытки и бодрились: «Ничего!» И впрямь, ничего как будто бы в Казани с этого рокового дня и не изменилось. Но уже завертелись шестеренки могучей машины, появились в объявлениях и газетах списки «мобилизованных» уездов губернии.

Губернатор Боярский на площади перед Кремлем возглашал: «Да здравствует наш великий государь! Да будет непобедимо наше русское воинство и наша славная родная казанская армия и ее храбрый начальник генерал барон фон Зальца». Ему вторил городской голова Боронин: «Я и вся Казань пришли приветствовать вас, как нашего любимого военачальника, как лучшего сына нашей Родины». «Патриоты» шипели: «фон-барон», которому 71 год, и вдруг «любимый военачальник»!

Патриотическая манифестация прошла и на казанском вокзале, с которого проводили на родину первые два десятка французов-резервистов, призванных там на службу. Им предстоял долгий путь через Одессу до Марселя. Скоро, конечно, такой способ пополнения войск альянса сочли неудовлетворительным и дорогим. Но поначалу эти проводы шли чуть не ежедневно. Вот и в Казани пели «Марсельезу», «Боже, царя храни!», кричали «Долой Германию». Завершали песнопением «Храни, Господи, люди твоя».

Потрясла город размерами своей манифестации фабрика Алафузовых в Ягодной слободе. После рабочего дня со двора, из корпусов вытекла людская река в 5 тысяч душ и устремилась в город, вобрав в себя столько же. Всякий, кто не ломал шапки при виде портретов августейшей семьи, рисковал и здоровьем, и жизнью. Через три года эта же река смыла «надстройку» обожаемых монархов. Всех подданных Австро-Венгрии и Германии мужского пола в возрасте от 18 до 45 лет объявили военнопленными и обязали в 24 часа явиться в полицейское управление.

 

Идет война народная

Еще на экстренном заседании 23 июля (4 августа) Гордума постановила выделить на военные цели 200 тысяч рублей и открыть госпитали, вообще провести мобилизацию всех наличных и подходящих коек. Практические граждане, входившие в комитет помощи раненым и беженцам при губернском земстве, раньше всех сделали вывод: военные самоустранились от вопросов устройства раненых в тыловых городах — то есть не то чтобы самоустранились, а оказались не готовы своим бюрократическим порядком справляться с потоком раненых. Комитет провел большое совещание с «главноначальствующим», то есть губернатором, и четко обрисовал перспективу: если теперь не перенаправить часть раненых в Пермь, на Урал, то Казань зимой может превратиться в гигантский тупик, куда поезда будут непрестанно подвозить все новых раненых. Уже в августе городской голова Боронин отчаянно взывал к горожанам: «Всякая лепта, самая незначительная, будет принята с глубокой благодарностью». Господ, желающих взять на свое попечение раненых к себе на дом (медицинскую помощь оставляли за военным ведомством) или просто мечтавших иметь в госпиталях кровати своего имени, просили посетить городскую управу и комитет, где решали подобные дела и принимали помощь деньгами и вещами. Вот так-то: «именная кровать»! Очень изобретательной была в то время благотворительность.

 

Поступления:

Магазин Щетинкина — 8 рубах и 2 пары носков. Генерал А.Маврин — 25 рублей. Профессор Меншиков — 5 рублей. Профессор И.Гольдштауб — 100 рублей. Магазин Ланге — 22 судна.

 

После прибытия 27 августа (9 сентября) партии в 900 раненых обнаружилась нехватка самого необходимого. Недоставало кроватей, железа на их изготовление, и граждане отдавали на святое дело свои. Городские власти тут же обратились к согражданам: «Ввиду обнаруженной недостаточности средств к перевозке раненых с вокзала… убедительно просим граждан города Казани, имеющих лошадей и покойные экипажи, сделать доброе дело и присылать свои выезды к вокзалу ко времени прибытия раненых. Желающие дать свои выезды для указанной цели благоволят записаться в добровольном пожарном обществе». И когда с театра военных действий прибыла партия раненых воинов, привокзальная площадь имени Сергея Дьяченко была запружена народом. Студенты, гимназисты, рабочие перенесли раненых на носилках от поездов к поданным к вокзалу вагонам трамвая и экипажам. Одна цепь вагонов остановилась у здания городской управы (мэрия Казани), откуда людей перенесли в кремлевские казармы. Другая притормозила в конце Воскресенской (Кремлевской) возле здания Военного собрания, где был устроен госпиталь на 200 мест. Рядом располагался госпиталь помельче. Городское училище в Николаевском саду (теперь фортепианный факультет консерватории в Ленинском саду) быстро переоборудовали в городской земский госпиталь на 200 мест. Так же, кстати, поступили и в 1941 году. Владелец ресторана «Черное озеро» Васильев переделал закрытый ресторан в лечебницу на 15 мест, которые обязался содержать до конца войны. Обратили в госпитали винсклад, дом трезвости, городские училища под Второю Горой (школа №5), столовые, читальни… И все их оборудовали за городской счет. Тогда же стало местом медицинского учреждения знаменитое здание земельного банка — теперь старый ГИДУВ на Бутлерова. Военный окружной госпиталь вырос до 2 тысяч коек. Университет обещал до 2000: 1350 в клиниках, 150 в типографии, 500 в психологическом институте и новых корпусах. На остатки своих «ассигновок» он мог содержать до конца года 600 раненых. Миллионер Оконишников вручил тысячу рублей Красному Кресту и пообещал переделать училище, находившееся на его попечении, под госпиталь на 15 мест. Ну и так далее — порыв был всеобщим.

По результатам проведенного по инициативе супруги губернатора Елизаветы Боярской 28 августа (10 сентября) «Дня флагов», когда граждане в массовом порядке получали патриотический триколор, взамен бросая посильную лепту в кружку наподобие церковной, собрали почти тридцать тысяч рублей. Сотни «продавцов и продавщиц» вкупе с активистами противотуберкулезного «Белого цветка» провели целый день на центральных улицах и в визитах в учреждения, магазины, училища и школы. Та же Боярская в начале войны объявила через газеты, что желающих шить белье для раненых ждут во дворце губернатора — такова была неготовность по части вещевого довольствия для раненых, поступавших в Казань.

Банки дали публичное обязательство сохранить за мобилизованными места и выдавать их семьям полное жалованье мужей. Семь холостых запасных могли рассчитывать на половину месячного оклада. Частные гимназии заявили об открытии вакансий на льготных, даже бесплатных условиях для детей ушедших на войну.

Аферистов, как и полагается, на этом поле развелось сверх меры. Одна шайка для своих проделок воспользовалась именем патриотического общества «Иван Сусанин» и тем исключительным положением, в котором находились германские и австрийские подданные. Военнообязанных мужчин-иноплеменников в возрасте от 17 до 45 лет в начале войны объявили военнопленными и начали постепенно выдворять в глухие губернии. Понятно, что когда к ним являлись интеллигентные молодые люди с предложением жертвовать на жертв войны, они легко доставали бумажники. Слонялись эти личности и по монастырям, и по местным русским богатеям. Их отлавливали, о чем громко сообщали обществу.

 

 

«Колбасное превосходительство нам войну объявило. И шавку-Австрию на нас натравило. Немец нашим хлебом откормился, ну, знать, с жиру и взбесился. Кричит теперь Вильгельм до упаду: Сокрушу всю российскую державу! Ну а мы не зеваем, не унываем, валерьянку для колбасного превосходительства не приготовляем». («Раешник» из казанских газет.)

 

«Красивая, но злая маска»

Так говорили в Казани после объявления войны про Германию. Маска нарочитого дружелюбия спала, и обнаружился хищный и злой оскал зверя. «Все чаще повторяются слухи о нарушении в психике императора Вильгельма. Дальнейшее покажет, действительно ли это так, но даже циркулирование в обществе одного только этого слуха характерно». Так примерно местное общественное мнение пыталось адаптироваться к провалу своей германофилии. Что делать, если свихнулся Вильгельм, а за ним вся страна?

Хоть и восторгались в той же Казани до войны франко-русским альянсом, суровыми бриттами, но настоящей любовью и уважением пользовались из иностранцев исключительно немцы. Их с давних пор было полно в городе, и занимали они самые почетные и заметные места в корпорациях, фирмах и учреждениях. И тут такое: «План Вильгельма — план человека, в интеллектуальной сфере которого невольно приходится сомневаться. Стоило бы только одно слово сказать Вильгельму, и ни один иностранный подданный в его стране не был бы оскорблен». В Казани верить отказывались тому, что рассказывали земляки, находившиеся в германских университетах, лечебницах, санаториях, курортах. Пациентов выкидывали из палат в сараи для скота, выгоняли из парков и скверов, им отказывали в обслуживании, квартире. Огромное число людей прибыло домой через Данию без багажа, без денег. Людей в Германии на улицах оскорбляли, закидывали камнями, сопровождали пинками… Казанцы, счастливо вернувшиеся через Данию, просили через газеты выразить благодарность датчанам, организовавшим приют и ночлег для ограбленных людей, а железные дороги — за снисхождение и устройство фактически бесплатного или очень дешевого проезда до родных мест. Им еще повезло, так как многим пришлось добираться морем до Владивостока — за четыре месяца!

Казанцам их земляки, «оздоровившиеся» на водах, на пальцах объясняли: рубли на марки меняли произвольно. Их просто грабили!

«Потребовать немецких врачей к ответу за бесчеловечное отношение!» — кричали газеты и ликовали: «Для русских песня о немецких лечебных местах спета». Посмотрим, продолжали они, как заживет Карлсбад, где 40% гостей прибывали из России.

Однако общество одергивало слишком сильных крикунов.

Нарастающим темпом пошел вал прошений о принятии в русское подданство прежде всего тех этнических немцев, которые родной «фатерлянд» в глаза не видели десятилетиями и боялись потерять свой бизнес. Но распоряжением МВД в первую очередь «водворительные свидетельства» выдавали славянам. Сербы, малороссы, чехи и поляки имели преимущество.

 

Лакированный желудок

8 (21) августа толпа собралась у дверей городского муниципального ломбарда, располагавшегося в Гостином дворе. Пронесся слух, что правительство реквизирует у населения золото и валюту. Обменные операции будут свернуты, фондовые биржи закрыты. Но так как ссудный процент в начале войны держался уровня мирного времени, а на вклады платили как и прежде, в банки никто не ломился и не торопился снимать со счета наличные. Но торговля оптом забуксовала, потому что остро встал вопрос учета векселей, посредством которых тогда осуществлялся безналичный оборот. Во всяком случае, Нижегородская ярмарка сразу же почувствовала на себе действие этого фактора, с нею — и бюджет торгового города. Госбанку предстояло перевести в скором времени огромные вексельные обороты в Казань.

Правда, на табак в дополнение к акцизу с бандероли прибавили дополнительный сбор в 8 рублей на пуд. Это не сильно компенсировало потери от резкого сокращения торговли спиртными напитками. Но газеты поспешили подчеркнуть положительную сторону принятых мер. Воинские начальники доносили, что пьяных среди призывников считанные единицы. 16 августа назначили казанские винные лавки, которые получили право торговать денатурированным спиртом по талонным книжкам. В прочих городах для этих целей отвели по одной лавке — в том числе и в Арске. С той поры хронику происшествий стали заполнять массовые смертные случаи и отравления, связанные с денатуратом и еще более жуткими суррогатами.

«В дешевых чайных близ Рыбнорядской улицы наблюдается удивительное явление. Внутренняя сторона почти всех чашек покрыта слоем древесного лака. Большинство посетителей приносят в своих карманах склянки с древесным лаком и перед чаем выпивают лак из чашек». Глядя на пьяного мастерового, в то время говорили: «Отполировал желудок!» Или — «отбальзамировал», по названию киндер-бальзама, лечебного якобы состава, которым бурно заторговали аптеки.

Полицейские начальники Токарев в Казани, Годяев в Лаишеве, Яснитский в Мамадыше, Кошанский в Свияжске, Ефимов в Тетюшах, Лаврентьев в Чистополе и др. докладывали о резком росте фальсификата, числа подпольных шинков, соответствующих больных. С 1914 года у полиции это направление стало одним из главных.

Были и нападения на немецкую собственность. В Малой Игумновой слободе подожгли лесопилку фон Штейна. На Вознесенской сожгли яичный склад австрийского подданного Франца Баума.

В августе закрыли громко и показательно номера Щетинкина — знаменитую в советские времена гостиницу «Казань». Закрыли за «непрописку» гостей. Надо сказать, что перед самым началом войны в Казани открыли муниципальное адресное бюро. Это было сделано после бесконечных споров, подсчетов-пересчетов бюджета. Многим домовладельцам и хозяевам гостиниц не нравилась идея обязательного осведомления адресного стола — и, соответственно, налоговых инспекторов и полиции — о гостях, жильцах, нанимателях и т. д. Но давление со стороны МВД и растущие нужды городского хозяйства сделали свое дело. От адресного стола в полицейские участки посадили женщин-сотрудниц, которые ставили в паспортах приезжих и постоянно живущих особые отметки-прописку. И без этих отметок уже в мирное время начали привлекать к административной ответственности и даже выгонять из города.

 

За 10 предвоенных лет население выросло со 130 тысяч до 190, бюджет возрос в два раза — до 2,5 миллиона рублей. Казань приняла проект специально нанятого инженера и профессора Арнольда Енша из Рижского политехникума — лучшего знатока канализации, сооружала второй водовод, мостила улицы асфальтом, планировала речной порт, вторую электростанцию и пр. Если бы не война, был бы проведен огромный заем на эти цели и город уже в 1916 году имел бы научно организованную систему избавления от нечистот, прекратил бы заваливать экскрементами стекольный завод (нынешний пляж «Локомотив»), избавился бы от нестерпимой вони, исходившей от бочек золотарей, куда вычерпывали содержимое выгребных ям, то есть на 10-15 лет раньше, чем это случилось в действительности.

 

Губернатор Боярский показательно изгнал из Казани владельца магазина офицерских вещей Бутома, который поднял цены вчетверо. Наказывали трактирщиков, рестораторов, буфетчиков, которые торговали напитками во время мобилизации. Вообще злоупотребления в пору, когда вокзалы запрудили толпы людей — войск, беженцев, были колоссальные. Газеты негодовали: появились ловкачи из вокзальной прислуги, которые за хороший куш доставали места в переполненных купе. Они обращались к проезжим: что вы сидите? Вам пересадка! И запихивали на освободившиеся места своих протеже. Извозчики и биндюжники драли безбожные деньги. Появилось выражение «Гнать картошку». Торговцы на рынках кричали: «Война, подвоза нет!» Газеты возмущались отсутствием контроля. Оптовые поставки вследствие прекращения германского экспорта росли, а розница дорожала! Казанская губерния, как крупнейший в России поставщик технического яйца, нашла скоро заказчика в лице оборонной промышленности. Значительную часть продукции перевели в область продовольствия. Но поначалу администрация как в столбняке пребывала, не поспевая за событиями.

 

Гром победы раздавайся!

Опьянение войны, восторг нескоро пройдут у людей. Когда в августе разгромили австрийские армии и первый раз взяли Львов и Галич, освободили Червонную Русь, восторгов было немерено. «Волны русского моря зальют пожар в Европе. И прекрасна будет после последней борьбы безмятежная лазурь этого моря». Имелось в виду «славянское море», в котором должны были слиться «славянские ручьи». «Забыт старый домашний спор. Перед грозой с Запада в единой России нет ни партий, ни племен, ни раздоров. Стерлись со скрижалей старые счеты!» Польские губернии посылали императору Николаю приветствия и заверения в верноподданных чувствах, казанские поляки в костеле собирали деньги на победу. Газеты обещали: «Сотрутся границы, разделявшие на части польский народ, и воссоединится он под скипетром русского царя». Даже прикидывали, что делать с массой пленных, которых отправляли во внутренние губернии: 720 нижних чинов и 15 офицеров в Вятку, другие 768 и 16 в Слободской город. В Мамадыш в августе отконвоировали 484 семейства внутренних «военнопленных». Из Лодзи прибыли свыше 900 мужчин-немцев и более 800 женщин и детей. Мужчин поселили в Плетеневских казармах при артскладах, женщин — в первом реальном училище. Потом понагнали австрийцев и венгров (потом и турок). У Груздева радиологией для целей гинекологии занимался в клинике выпускник венского университета, у Крестовникова трудились турки.

Казань, как и многие русские города, не обошла стороной эпидемия подростковых побегов на фронт. О них писали довольно много. Особенно позабавил публику Степан Лаврентьев. Еще в самый день объявления всеобщей мобилизации у рабочего завода Крестовниковых Лаврентьева исчез 14-летний сын. Отец этому не придал особого значения, полагая, что мальчик забежал, по обыкновению, к соседям или родственникам и загостился. Но время шло, а парень не появлялся. Наконец через две недели отец получил письмо от сына — вполне солдатское: «Дражайшие мои родители! Шлю Вам низкий поклон до сырой земли и прошу у Вас благословения навеки нерушимого». В конце письма мальчик извещал, что поступил добровольцем и просил прислать ему денег, так как «на войне без денег плохо!»

У казанцев появился уже в августе свой первый в эту войну кавалер ордена Святого Георгия — призванный из запаса на действительную службу Георгий Николаевич Пусков. Где, однако, метка в честь этого имени на улицах родного города?

…Таков был «август 14-го», с которого пошел великий переворот в судьбах нашей страны. Месяц больших, но несбывшихся надежд.

 

Андрей КРЮЧКОВ

ОСТАВЬТЕ КОММЕНТАРИЙ

Прокомментируйте
Пожалуйста, введите свое имя