«Больше всего на свете любил несчастливую Родину»

0
65
Исторический вид Казанского университета

Илья БРИТАН — видная и памятная для истории казанского университетского студенчества фигура, которую, однако, не сыщешь в официальных «святцах», где издавна свили прочное гнездо прогрессисты и революционеры. И при этом – ни одной дошедшей до нас фотографии, публичная персона, про которую и сказать-то нечего, кроме того, что сохранили мемуаристы и стихи.

Таинственный персонаж, оказавшийся то ли по стечению обстоятельств, то ли намеренно участником интриги, которая свела с исторической сцены «любимца партии» Николая Бухарина и космополитических сторонников мировой революции.

 

Конфидент Бухарина

Весной и летом 1924 года эмигрантский Берлин жил слухами, волнами докатывавшимися из красной Москвы, потерявшей вождя и раздираемой борьбой за власть. В Германии обретались почти 400 тысяч бывших подданных Российской империи. Архитекторы, артисты, литераторы, инженеры – кого здесь только не было. Книги, газеты, журналы, кинофильмы, сделанные в Берлине, доставлялись в Москву. Так же горячо обсуждались там последние московские новости. Идеальный резонатор для самого слабого шепота, доносившегося из столицы.

В Москве спорили о том, кто будет определять курс партии и страны. Еще были сильны сторонники мировой революции, нового «похода за Вислу», не определились и приверженцы мирного строительства – как и с какого боку приниматься за «социализм», что делать со свинцовой крестьянской массой.

7 мая 1924 года в ЦК РКП(б) приняли странную телефонограмму из грязного московского пригорода, извещавшую, что в отдельном кабинете местного кабачка чуть не под столом лежит мертвый Юрий Лутовинов, видный деятель так называемой «рабочей оппозиции», посмевшей бросить открытый упрек в предательстве идеалов пролетарской революции самому Ленину. Мало кто помнит, во что выливались партконференции накануне знаменитого Х съезда партии, как отбивались местные партийцы от московских директив, какая волна забастовок порой поднималась в индустриальных центрах против большевистских властей, как шаталась их диктатура. Тысячи арестованных! Лутовинов с его неуравновешенным характером требовал «рабочего контроля» над государством и порой прямо называл большевистские власти «сволочью».

Ситуация была дикой и невероятной. Один из профбоссов в хорошем заграничном костюме, словно бродяга, лежал на грязном полу. Кто передал телефонограмму, установить не удалось. У Лутовинова были большие проблемы. Передавались подробности: после смерти вождя кремлевскую квартиру «оппозиционера» подвергли обыску, изъяв всю переписку с Лениным. Лутовинов запил, ожидая финала – «Юрьева дня». Граждане умозаключили, что его просто убили, инсценировав суицид.

Весть эта произвела в Берлине, в торгпредстве, по месту работы Лутовинова, большое, хотя и ожидаемое впечатление. Товарищ отличался неуравновешенным характером, часто вступал в стычки со своим начальником и «спецом» Скомоняковым. Вообще, был подвержен «коммунистической ипохондрии», развившейся на фоне НЭПа.

Местная эмигрантская русская колония восприняла происшествие как признак начавшегося раздора наследников умершего вождя. Берлин, набитый битком интеллигенцией, социалистами всех мастей, царскими министрами, беглыми большевиками, в то время был как вторая негласная столица России.

Через считанные дни вдруг неожиданно умер творец «золотого червонца» – видный кадет, сподвижник Витте и Столыпина, банкир, думский деятель Николай Кутлер, «правая рука» наркомфина Сокольникова. Умер от разрыва сердца, но опять пошли разговоры: едва ли не вся «головка» берлинской эмиграции, начиная от великих князей и Милюкова, была коротко знакома с этим выдающимся деятелем.

Еще через короткое время в Берлин заявился редактор «Бедноты», член редколлегии «Правды», «питомец Маркса и Бодлера» Лев Сосновский. А вот он уже доставил настоящую информационную бомбу, немедленно переделанную в памфлет.

Это было некое письмо – без подписи, без адресата. Из рук в руки. Минуя все официальные каналы. Получателем был Илья Британ, юрист и поэт, высланный из СССР годом ранее. Отправителем – Николай Бухарин, главред «Правды» и «Большевика», член Политбюро.

Они, как следует из текста письма, не то чтобы приятельствовали с университетских лет, но дискутировали по важным вопросам, даже душу друг перед другом выворачивали в приватном, что ли, порядке, с глазу на глаз. Такое было взаимопроникновение, взаимопонимание. Делали это нечасто, но «от души». Ибо, как было сказано в письме, «каждому человеку нужно куда­то пойти» – чтобы излить душу, обрести хоть на время какое­то духовное пристанище. Британ, таким образом, волей случая стал почти исповедником Бухарина.

Далее, как гласит эта версия, Илья Алексеевич немедленно познакомил с содержанием весточки из самого сердца России журналиста и редактора газеты «Общее дело» Бурцева и узкий круг «доверенных и проверенных товарищей». Родилась идея переделать письмо в отдельную брошюру. И вскоре этот экзерсис – так сказать, «аналитический обзор», пошел по рукам – в том числе в СССР.

Это был, выражаясь современным сленгом, тихий ужас.

 

 «Прилетайте и соединяйтесь!»

Н. И. БУХАРИН, ответственный редактор газеты «Известия ЦИК СССР»

Брошюру, в которую переделал письмо «видного неназванного большевика» Британ, украсили обложкой с красным фоном, через который просматривался Бухарин с заключительными словами письма: «На Россию мне наплевать, ибо я – большевик». А на тыльной стороне напечатали красным по белому: «Страна, изможденная большевиками, войнами, мором, голодом, и пикнуть не посмеет под сапогом ЧК». К письму Бухарина прилагалась краткая биография поэта Ильи Британа и его стихи, среди которых был и такой образец:

Вокруг всё хари, хари, хари

И в них плюющий наш Бухарин!

Никто не сомневался, что письмо написано Бухариным – если не полностью, то в самых существенных частях. Эту брошюру так и восприняли – как некий памфлет, сконструированный Британом.

Сергей ЕСЕНИН

Все указывало на присутствие Бухарина. Сообщались факты, которые стали известны широкой общественности лишь через шесть лет, когда на Западе вышла книга невозвращенца­внешторговца Георгия Соломона о разгульной «жизни красных вождей». Смерти Лутовинова и Кутлера, упомянутые в письме, и вовсе были «последними новостями» из Москвы, актуализировали текст письма.

Почему, спрашивается, Бухарин «подставлялся» – помимо «достоевского» желания выговориться кому­либо?

Бухарина, судя по письму, нельзя было назвать фанатиком идеи – он смеялся над собственной «Азбукой коммунизма» и над Марксом. На власть глядел без пиетета. Кровь его не смущала, но и не опьяняла, как палача. Роскошь ему была чужда. Этакий Талейран, только аскет.

Видимо, прав был Илья Британ, назвавший Бухарина «мальчик Достоевского», который вырос и стал играть роль Ставрогина.

В 1924 году он – монопольный «теоретик» партии, который может позволить себе высокомерно смотреть сверху вниз на коллег по ЦК. Но в Политбюро он одинок: он вне «тройки» Сталин – Каменев – Зиновьев. Отношения с Троцким, Зиновьевым и Крупской – враждебные. Его переполняют чувства безысходности и одиночества. Обида на то, что никто не брал в расчет сочинителя передовиц.

Письмо не было подписано, вместо подписи в конце была поставлена пятиконечная звезда, внутри которой сидели попугаи и помещен лозунг: «Прилетайте и соединяйтесь!».

Британ снабдил брошюру тремя эпиграфами.

«Где стирается призрачная грань между истиной и вымыслом? Там, где нет лжи».

«Что такое правда? Это путь к Богу».

«Если бы не ненавидел, то не было бы во мне и Любви».

Эти эпиграфы и должны были объяснить, почему он решил опубликовать «исповедь Бухарина». Под заголовком «Ибо я – большевик» Илья Алексеевич добавил пояснение: «Тем, которые придут». Не к современникам обращался автор публикации – и «видный большевик».

Была ли это провокация? Возможное дело – использовать болтливого Бухарина в каких­то целях.

Но в 1924 году никто особенным образом этого взрыва оскорбительной откровенности как бы «не заметил». Не с руки было. Зато с удовольствием раскрутили сюжет в 1928 году, когда изменилась расстановка сил в ЦК. Во французской прессе вдруг появилась перепечатка публикации 1924 года с указанием: письмо Николая Бухарина наркому Илье Британу.

Британ открестился от титула «нарком», указав, что он был всего­то депутатом Моссовета, два раза попадал в тюрьму, ссылался большевиками за свое предложение созвать Учредительное собрание и никакого письма от Бухарина не получал.

А в Москве произошел громкий скандал. Бухарин вынужден был оправдываться на заседании Политбюро, печатать опровержения в «Правде», во французских газетах. Это был момент первого открытого противостояния Бухарина и Сталина. С этого момента «любимец партии» покатился по наклонной.

К слову, рифма «Хари … Бухарин» из двустишия в брошюре 1924 года была использована Есениным в стихотворении «Русь бесприютная»: «Бухарин … невымытые хари». Получается, поэт в публичном порядке напомнил об авторстве «анонимного» письма, широко ходившего по рукам в Москве 1924 года. Есть точка зрения, что это и привело поэта к летальному исходу.

 

Не зная, где граница

Есть, впрочем, и другая точка зрения, согласно которой вся история с письмом – грандиозная мистификация, сочиненная при участии Британа. Не суть важно, кто ее авторы. И даже не в том дело, чего именно добивались авторы на первых порах. Значение имело лишь продолжение истории, тот зигзаг, который случился в 1928 году.

Вообще­то, трудно было оспаривать авторство многих пассажей «письма Бухарина». Этот вождь, как известно, бывая за границей – и не только там, – часто без нужды пускался в откровенности и о партии, и о Сталине, словно его одолевал некий зуд мальчика­всезнайки.

Но критики и не думали делать этого, они просто указывали на компилятивный характер письма. А сведения о депутатстве Британа, его арестах и ссылках называли неподтверждаемыми объективными данными. Дескать, сообщил о себе нечто и приходится верить на слово.

И в монастырской келье Британ не обретался – только в Православную академию в 1918 году на занятия ходил.

Но были весомые соображения, которые заставляли поверить в «письмо Бухарина». Персоны в нем были указаны публичные, и действовали они на виду у многих свидетелей. Британ, как было сказано в письме, создал целую фракцию беспартийных депутатов Моссовета и обратился к Ленину с жалобой на Зиновьева, препятствовавшего собраниям фракции. И даже потребовал у большевиков созыва Учредительного собрания на четвертом году Советской власти. И никто не усомнился в том, что означенные события имели место.

Британ как­то уж очень неожиданно возник на литературном небосводе Берлина. Про его поэзию практически никто ничего не знал, хотя сборники он начал издавать еще в свою бытность казанским студентом. И вот, только­только появившись в Берлине, он всего за год издал пять сборников стихотворений! Спрашивается, на какие деньги прибывший из России гражданин предпринял такую акцию?

И тотчас замолчал, иссяк – творческий родник или источник финансовых средств?

Вообще, практикующие юристы неплохо устраивались среди скопища эмигрантов, «натурализовавших» себя и свои профессиональные навыки в чужой стране.

Процветали и так называемые «пирамиды» – якобы изобретение наших дней. Некий Троицкий, к примеру, обобрал тысячи бывших сограждан обещанием 15% ежемесячного дохода и благополучно растворился на просторах Европы.

О том, чем занимался Британ в 1930­е годы, каких­либо внятных сведений почти нет. Вернее сказать, они просто отсутствуют – не считать же таковыми фразы типа «зарабатывал на жизнь переводами, сотрудничал с газетой Струве».

В письме сыну, написанном накануне расстрела, Британ упоминал роман, над которым он работал много лет. Но эту заготовку так и не нашли.

Есть, конечно, достаточно странные обстоятельства, которые не очень­то сообразуются с образом полунищего литератора­юриста, выдворенного силой из СССР. Скажем, ряд авторов, основываясь на французских источниках, пишут, что «в марте 1938 года Британу, как еврею с советским паспортом, было предписано в короткий срок покинуть пределы Германии, причем все его состояние в три миллиона франков (в пересчете на сегодняшний масштаб цен более миллиона долларов) было конфисковано».

Выходит, что изгнанника никто не лишал советского гражданства?

И кто­то снабдил его миллионами. Или он просто выполнял роль «юридического собственника» чьих­то денег? В каких масштабных схемах он участвовал? Поневоле вспомнишь чекистов Бокия, Артузова и операции типа кинематографического «Треста».

И далее. Французы отказались брать на себя ответственность за господина, нелюбезного правительствам и Сталина, и Гитлера, и отказали ему в визе. Тогда Британ нелегально въехал во Францию и лишь по истечении некоторого времени с помощью Комитета защиты прав евреев Центральной и Восточной Европы получил вид на жительство. Вряд ли рядовой человек мог рассчитывать на такую поддержку.

Тот же комитет выплачивал пособие на жизнь Британу.

После оккупации Франции немцы потребовали арестовать Британа – не из­за его «иудаизма», от которого он публично отказывался, а, скорее, из­за сотрудничества с Карлом Осецким, нобелевским лауреатом, которого страстно ненавидели нацисты. Была и такая орбита в жизни русского поэта.

Его отправили в лагерь Дранси, где находились интернированные евреи. Вопрос: почему туда отправили человека с советским паспортом?

 

Без позы, без ненужных слов

Набоков, которого журнал «Руль» попросил составить рецензию на сборник стихов Британа, язвительно написал, что поэт, должно быть, «советизировался» и «шестистопный ямб его стал тяжелым, как дуб, и безграмотным, как брошюра». Он отказывался признать «винегрет из Надсона, Апухтина, Блока и Северянина» поэзией, но автор этого блюда произвел неизгладимое впечатление, и всемирно известный писатель срисовал с него персонажа для романа «Дар» – прибалтийского немца Генриха Ивановича Буша, сочинившего нелепую «философскую трагедию». Внешность этого героя была «бетховенская».

«Философский пароход» 1922 года

А вот коллега­юрист Британа Шполянский, более известный как писатель и поэт Дон Аминадо, вспоминал коренастого, рыжего, близорукого – «великого упрямца и отличного говоруна». Британ, стряпчий коммерческого суда, был звездой разбирательств по миллионным наследствам.

И в Казани его запомнили веснушчатым коротышкой с крахмальным воротничком, ходившим в обнимку с вожаком местных студентов­академистов Петром Полетикой. Это была вызывающая демонстрация! Здоровенный чернявый Полетика и белесый, «вполовину» товарища Британ: «без шеи» – «евреи», – шествующие в редакцию «реакционного» «Казанского телеграфа». Потом они, конечно, разбрелись в разные стороны. Но тогда были единым целым против бузотеров, срывавших учебный процесс. Академистам надоело участвовать в «акциях солидарности», митингах протеста, «подписках» на нужды неведомых им «товарищей». Они требовали установить в университете академические порядки и дать возможность просто учиться. Дело дошло до того, что Британу, как самому активному академисту, преподаватели по требованию прогрессивных студентов отказали в допуске к экзаменам, и ему пришлось писать ходатайство на имя министра.

В 17 лет саратовским гимназистом он «утонул в омуте порока», был на грани самоубийства, через год, в Казани, ратовал за порядок, гигиену и спорт, на пороге тридцатилетия зарабатывал деньги, потом «отошел от Синая и приблизился к Голгофе», занялся богоискательством. Набоков определял лейтмотивом Британа недоразумения поэта с Богом.

Революция ввергла в политическую пучину, вынудила к бегству из Отечества, скитаниям на чужбине. И это были стороны одной и той же натуры.

В 1938 году Троцкий зачислил Британа в лагерь «белогвардейских агитаторов» и «фашистских пропагандистов». Это было довольно странно, если вспомнить, что Британа выдворили из СССР за какую­то не то речь, не то статью, «благожелательную к Троцкому».

Однако финал жизни Ильи Британа свидетельствовал об ином сюжете.

Его расстреляли в числе других еврейских заложников за причастность к Сопротивлению – очевидно, просто за связи с запрещенными организациями.

А накануне казни он написал прощальное письмо сыну, так и не дошедшее до него.

«Дорогой Сашенька, родное дитя!

Завтра меня не будет. Да послужит тебе утешением только то, что умру я как жил: чрезвычайно просто. Без позы, без ненужных слов.

О чем я успею подумать в последнюю минуту? Не знаю. Вероятно, о тебе, о твоей бедной матери. Больше всего на свете я любил тебя, несчастливую нашу родину, музыку Рахманинова. И еще русскую литературу, единственную в мире».

 

P.S. Сына, которому надлежало передать письмо и вещи, не нашли. Явилась какая­то женщина, вероятно гражданская подруга Британа. Не нашли и роман, который поэт просил передать графине Толстой в Америку.

ОСТАВЬТЕ КОММЕНТАРИЙ

Прокомментируйте
Пожалуйста, введите свое имя