«Бытописатель казанский»

0
78

 

 

В каждом городе есть персонажи, которые не играют сколько-нибудь заметной роли в общественных делах — скорее, путаются под ногами у благонамеренных граждан и подают пример, как не надо жить. Но они, как ни странно, застревают в анналах местной истории — с их биографий хорошо пишется рассказ о нравах эпохи.

 

В корпусном «баталионе»

Владимир Невельский, будущий знаменитый казанский литератор, в 1844 поступил по протекции родственников в морской корпус — после трех лет пребывания в морской роте Александровского кадетского корпуса для дворян-сирот. Воспитательный процесс в корпусе, где учились малолетки, был подчинен екатерининскому завету из трех «не»: не лгать, не бездельничать, не делать долгов. Спать ложились в 10 вечера, вставали в 6 утра — «без раскачки, мускулисто, дисциплинированно». Владимир, определенный в морскую роту корпусного «баталиона», рос большим шалуном, но за вихры, как в других корпусах, его не теребили. Провинившиеся кадеты должны были стоять неподвижно во время игр в рекреационном зале или держать стойку во время обеда и ужина — иногда их лишали одного блюда, наказывали розгами, заносили фамилию на черную доску. После трех лет пребывания в корпусе выпускники зачислялись в другие корпуса — для более старших возрастов.

По окончании учебы в морском корпусе мичман Невельский был командирован на 6 лет на строительство укреплений Николаевского порта на Амуре. Этот край тогда называли в газетах и официальных бумагах «Восточное Поморье». И это было место воровское, место арестантских рот и маркитантских услуг — завидное место для любителей карьерного роста и легких денег.

При выходе в отставку офицер получил приличную надбавочную сумму от среднего оклада содержания за время нахождения в этой командировке. Пенсии ему, капитан-лейтенанту, положили 345 рублей серебром в год.

 

Застольный вития

«Наше время не время широких задач и широких взглядов. Вокруг нас тьма избитых до пошлости истин и принципов, докучливых напоминаний о поре давно пережитых увлечений. Какие непрерывные вариации разыгрывает невежество и своекорыстие, как упорно возрождаются застарелые предрассудки». Такую примерно речь произнес однажды перед трактирной публикой Невельский.

Трудно сегодня поверить, что обычные пирушки демократической интеллигенции в те годы невозможно было проводить без таких речей. Но тогда и вправду было так: словечка в простоте не скажешь, если загнешь про Чернышевского — «нудный», что теперь считается общим местом, — по физиономии получишь. Да получишь от какого-нибудь здоровенного бывшего семинариста, рукой, привычной к топору и сохе.

«Нынешнее молодое поколение не так чувствительно к писательству, но мы, начинавшие жить в конце пятидесятых годов, делали из литературы предмет чуть ли не благоговейного культа, и потому можно представить себе восторг при виде своего произведения в печати». И эти его слова — чистая правда.

В позапрошлом веке появление твоих строк на страницах престижного издания, которого боялись и которое цитировали, было все равно что причащение святых тайн — не на Пасху в приходской церкви, а в Иерусалиме, в Храме Гроба Господня.

Владимира Невельского в письме из петербургской «Искры» так обласкали за корреспонденцию из провинции и обрадовали телеграфным переводом гонорара, что по выходе из агентского пункта он прошел прямо в магазин  головных уборов Ашаева при Сенном рынке, куда поступал товар надлежащего качества прямо из магазинов Юнкера в Петербурге, и купил себе касторовую шляпу, стоившую 8 рублей.

Литератор со скромными гастрономическими запросами мог питаться на эти деньги целый месяц. Но такую шляпу тогда носили чуть не все литераторы и художники. Предмет заветнейшего желания, которое, наконец, осуществилось, не потому только, что поступил он в вольнослушатели, коим не была предписана форма одежды, но главным образом по той причине, что благословил на путь литератора сам Курочкин. Так, по крайней мере, рассказывал потом Невельский.

Это, конечно, было на совести самого Владимира Петровича. Он вращался в известных газетно-журнальных демократических кругах, но чтоб вот так, сам Курочкин, редактор самой задиристой и злоязычной газеты «Искра» отечески его благословил? А впрочем, дело возможное. Демократы!

По выходе в отставку из флота будущий изобличитель казанских общественных язв направился было в Нижний обсуждать свое будущее, которое ему, как человеку с «территориальным» послужным списком, как почти что земляку, обещали некоторые тамошние литературные знакомцы. Но от всех, большей частью лестных, предложений, сделанных ему в официальных кругах Нижнего Новгорода, он отказался. Его манила Москва. Университетский город. Это в то время значило очень много: города без университета считались в России населенными пунктами, местечками второго сорта. И университетский диплом вызывал уважительное отношение со стороны властей. «Кандидат университета» — это звучало. Именно Московского или Казанского — то есть корпорации, кружка частных лиц, чей статус признавался в ученом мире Европы.

Однако кое-что он в Нижнем проделал с оглушительным, как ему казалось, всероссийским успехом. На торжественном обеде ярмарочного комитета, куда были званы журналисты, он в своем кратком спиче охарактеризовал купцов по-гоголевски — «аршинниками». И те проглотили, то есть пропустили мимо ушей публичное оскорбление. Их так называли в каждой второй статье.

Он был тогда очень эффектен. Сменив морской сюртук на короткий летний пиджак из серого сукна, светлое пальто, обшитое тесьмой, с камышовой тростью с серебряным набалдашником, он просто валил наповал барышень с ног своими рассказами.

 

«Трущобный аполлон»

Владимир Петрович Невельский, человек благородный, заслуженный в первой своей жизни в качестве морского офицера, известен нам, однако, не по примерному исполнению воинского и гражданского долга на берегах Амура, а по его книжкам о «казанских захолустьях», вышедших в свет в 60-х годах позапрошлого века. Образец он нашел в лице Всеволода Крестовского, сочинившего длиннейшую эпопею о «петербургских тайнах». Погружаясь в казанский «материал», он и сам сильно опростился, совершенно избавился от светских условностей. Как говорил Дюма, он не был «из числа людей, знающих в нравственном смысле…»

Блок потом про одного такого выразился круче: «Неряха и пьяница, безобразник, никогда и не хотел быть светлой личностью, не хотел казаться беленьким и паинькой. Он не ставил себе идеалов, к которым полагается стремиться». Местное общество от Невельского шарахалось, но испытывало болезненный интерес к его выходкам.

Чем он покорил сердца волжан? Были же первоклассные летописцы местного быта, изобличители местного порока. Но кто их помнит? А вот его литературные картинки с натуры, прятавшейся в кособоких избах, на просторах суконской «Калифорнии», в недрах Мокрых улиц сидят в памяти по сию пору крепче репортажей газетчиков, слонявшихся по притонам Казани по заданию редакторов.

 

Сплетни, слухи, вздор!

Невельский обожал мутить общественную атмосферу. Нарочно пускал среди светских или слободских сплетниц какой-нибудь невероятный слух и смотрел, как отзывается общественный темперамент на всякий вздор. Отзывался! На Черное озеро сползались толпы народа, приезжих, после того как люди узнавали: в Казани «намедни землетрясенье было, вся вода в Черном озере вспучилась и залила окрестности!»

Было и занятнее. Однажды в Износковский сад (сад «Эрмитаж») ни с того ни с сего явились толпой завсегдатаи «живых уголков» и кунсткамер: кто-то известил публику, что в саду выставят на платное обозрение останки ископаемого человека «о двух головах и одной ноге». Арендаторы сада, запускавшие в тот день германского аэронавта на воздушном шаре, ругались, чистая публика, явившаяся наблюдать технические чудеса, ретировалась при виде орущего простонародья и бесцеремонных гимназистов.

С легкой руки Невельского-литератора долго жил в казанских разговорах и преданиях сюжет о чиновнике, который «из мертвых сбежал». Была в то время, в первые годы царствования Александра-освободителя, знаменитая «ворожея и гадалка» Акулина Лаврентьевна, принимавшая гостей и клиентов в собственном доме, расположенном в Адмиралтейской слободе. Про нее говорили: «Гриб съест — не поморщится!» Хаживал к ней разный народ — главным образом такой, который располагал средствами и имел «камень на сердце». Мужчины, запутавшиеся в отношениях с женщинами, злоупотреблениях по службе, карточных долгах, растратах, бывшие в бегах нередко и квартировали у ворожеи неделями. Пили, играли, пока их не извлекали родственники, сослуживцы, полиция. Был среди них и отставной чиновник — некто Фляжкин. И случилась такая «оказия», что этот господин в «гороховом сюртуке» помер у ворожеи в доме. Чиновника быстро отправили на кладбище «у госпиталя», в общую могилу. Прошло какое-то время, история забылась, как вдруг Акулина Лаврентьевна заметила в летних сумерках у забора знакомый сюртук. «Сюртук» прошелся мимо окон раз, другой и вдруг обратился негромким голосом: «Акулина Лаврентьевна, потолковать надо!» Над ее рассказом одни посмеялись, другие наложили на себя крестное знамение, приписав случившееся козням нечистой силы, выпускающей привидения в знакомые им места. «Сюртук» бродил по улочкам. Пришлось дать знать в полицию. Пришли двое молодцов, опросили «покойника» издали: кто он? Имеет ли паспорт? Когда умер? Кто отпевал? Как и предполагали самые догадливые участники этой общегородской дискуссии, «мертвец» просто очнулся от своего мертвецки пьяного сна в мертвецкой больницы и сбежал к знакомцам-собутыльникам, откуда потом и явился свету. Пришлось узаконивать заново его положение в городе и мире. А устроил сюжет с «оборотнем» Невельский с приятелями. Надо было пошутить, покуражиться и почву для сочинительства создать.

Запомнился Невельский и в истории с писателем и поэтом Некрасовым. Однажды он распустил слух о приезде в Казань Некрасова, который якобы остановился в его гостиничном номере. Когда у гостиницы «Гамбург» при спуске от Гостиного двора к женскому монастырю, где помещался знаменитый «Серебряный кабак» — резиденция литераторов-выпивох, собралась толпа зевак, Невельский вышел из-за стола и объявил, что знаменитость еще спит. Его расчет оправдался: особо нетерпеливые принялись наперебой угощать мистификатора, рассчитывая на то, что в благодарность он познакомит их с поэтом. Закончилось это, конечно, конфузно.

 

«И чтец, и на дуде игрец»

Местом авантюрных похождений Невельского были «Дрябловскмй дом» — дешевый трактир, кирпичные сараи Пояркова на Арском поле (Кирпично-Заводская), «Серебряный кабак» в доме купца Ульяна Батурина, «Ямки» на «афанасьевском углу»… Случалось ему устраивать эскапады и в управе благочиния — в одном из корпусов семикорпусного каменевского дома, где потом помещался штаб округа у Черного озера (и сквозной с ним двор со зданием интендантства) — теперь здесь гауптвахта и гарнизонный прокурор. В саду Чемезова были мостики через искусственные рвы и овраги и гроты со статуями разных литературно-исторических персонажей. Невельский, случалось, ночевал теплыми ночами в обнимку со статуей Ричарда Львиное сердце или в овраге, в деревянной казарме из бывшего солодовенного завода (там потом была фабрика «Заря»). У него под пером стали персонажами городской летописи некая женщина, которая приезжала в Казань на свидания с огромной собакой «ньюфаундлендовой породы» — ее имя боялись вслух произнести даже полицейские начальники. Вся Казань, затаив дыхание, наблюдала за развитием адюльтера.

Вся Казань судачила и об обнаруженном на решетке Родионовского института благородных девиц трупе молодого человека, после чего одна из особ, воспитывавшихся в институте, потеряла рассудок.

А кто вспомнил бы выходки казанского гарнизонного «баталионного» командира Филипузина? Самую его фамилию. Или прозвище офицера, который просидел на гауптвахте в крепости пять лет и пришел в отчаяние при известии о переселении его в Тобольскую губернию — это лишало его бесплатной квартиры и 7 рублей кормовых.

Между прочим, Невельский выступал в 1866 году с публичными лекциями в университете — в столетнюю годовщину Карамзина. Написал прочувствованное памятное слово на похороны 97-летнего бывшего казанского прокурора Солнцева.

 

«Вы — не «пиковая дама», а я не Лиза, чтобы читки на ночь устраивать для сновидений»

Чтение вслух оценивалось тогда как работа и, соответственно, исполнять ее должно было лицо, обладавшее более низким статусом, — крепостные, воспитанницы в институте благородных девиц, фрейлины. Были и наемные чтецы. Чтение Псалтири при гробе усопшего было очень доходным занятием, и капитан-лейтенант не гнушался им. Семейства были почтенные, с достатком, девицами на выданье.

Он даже подумывал одно время о церковной карьере, но годы были уже не те, чтобы за партой сидеть, да и поприще околоцерковных краснобаев было густо населено отбившимися от матери-церкви недоучками-семинаристами и университетскими говорунами.

Впрочем, в обществе дам показывать свою осведомленность было неопасно, и Невельский с удовольствием разглагольствовал: «Читая Апостол, не следует чрезмерно и непристойно кричать, увлекаясь гнусным тщеславием или неразумным подражанием «протодиаконским громогласованиям»; напротив, нужно читать благоговейно, внятно и величественно, чтобы не оказалось, что мы приносим Богу один плод устен, а плод ума и сердца приносим тщеславию». В кармане, признавался он впоследствии, у него всегда был соответствующего формата томик Игнатия Брянчанинова.

Он даже просвещал молодежь. Рассказывал про Сократа, который один раз, утомившись чьим-то молчанием, воскликнул: «Да говори же ты, чтобы я мог тебя видеть!»

 

Обличал при случае

На пирушках Невельский рассказывал-пересказывал собутыльникам истории своего приятеля этнографа Магницкого — про разбойничий городок у села Карабаш, про клады, которые там ищут и никак не найдут. Предания про страшный «Камайкин дол». Лучше всего выходило о пугачевском бунте. Стихали даже картежники и торговцы, которые галдели в полный голос, будто глухие, художественная манера опытного чтеца, делавшего драматические паузы в напряженных местах сюжета, красивым жестом преподносившего страшную подробность, всех околдовывала. Невельский искусственно затягивал повествование, перебивал его отвлечениями в сторону, в предысторию, погружал в подробности жизни какого-нибудь Богдановского, прятавшего в пещере в овраге за Георгиевской (Петербургской) беглого Емельку. Невельский по нескольку раз за этакое роскошное сидение, совершенно естественно, для поддержания запала, опорожнял стаканчик, куда услужливо подливали ему завороженные слушатели. Можно сказать, такой скромный, но постоянный успех сгубил Невельского. В светских гостиных, где читывал он отрывки на аплодисменты, было как-то неловко накачиваться шампанским. В трактире же только приветствовали такое «подкрепление».

На ура встречали «воспоминание» об акрамовском картофельном бунте 1842 года. И рассказывал он так живо и такими намеками, будто сам там был, что-то из распоряжений начальства оспаривал, кому-то пособлял, а недомолвки делал и «темнил» опять-таки с намеком на некие осложнения, которые доставило ему лично участие в этом деле — кто мог сомневаться в этом рано поседевшем господине, загнанном в угол обстоятельствами? Кто мог сказать открыто, что обстоятельства эти состояли из одной бесшабашности и страсти к горячительным напиткам? Находились свидетели и участники усмирения бунта, но что они могли опровергнуть в словах Невельского, державшего себя с искусным апломбом?

Какой-нибудь заковыристый вопрос сокамерников, который ставил его в тупик, он встречал сердитым: «Ирих ты бестолковый!» Ирих у чуваш обозначал идола.

Ответствовал критикам декламацией стиха Некрасова:

Если нам так писалось и пишется,

Значит, есть и причина тому.

Не заказано ветру свободному

Петь тоскливые песни в полях.

Не заказаны волку голодному

Заунывные стоны в лесах!

В каких таких лесах пел он свои «заунывные песни» — неизвестно. Разве что с похмелья квартирную хозяйку донимал просьбами о рассоле. Но в кабаках он все больше веселил выпивох анекдотами да драматическими  монологами.

Случались и скандальные выходы на «пленэр»: одно время было модным отправляться на кладбище Кизической рощи, чтобы выпить стаканчик-другой на могиле поэта Каменева и продекламировать в полночной тьме строчки:

Ночь. Успели мы всем насладиться.

Что же нам делать? Не хочется спать…

Впрочем, страсть к ночным путешествиям на казанские кладбища скоро вышла боком. Однажды он вплел в свое повествование Савина Зиновьевича Грободелова, купца, захороненного на Арском поле, кое-что приврал — получил вызов в суд.

Другой раз известность получила история спора с профессором русской истории Корсаковым. Соскочило с длинного языка про казанского прокурора Чемезова, посланного Екатериной в молодые армейские годы в свиту последнего польского короля Понятовского и укравшего у того бочонок с дукатами, отстроившего на эти деньги дом, нынешний кадетский корпус в Катановском (Школьном) переулке. Местное начальство поставило ему на вид.

Однако успех все же пришел к Невельскому, когда он публично припечатал Василия Сбоева: «Инфима-синтаксима-просодия». Сбоев происходил из семинаристов, а университетским профессором по кафедре русской словесности его сделал попечитель учебного округа Мусин-Пушкин — за вдохновенно произнесенные слова о необходимости беспрекословного послушания младших старшим и начальникам в Крестовой церкви университета. Получился на редкость бездарный преподаватель.

Вообще с острым словцом у него было очень неплохо. «Кто нюхает табак, того называют сухим пьяницей!» — недурно сказано.

Писатель был неоднократно женат. Сначала он женился в Петербурге на девушке из купеческой семьи, которая то ли умерла на Амуре, то ли была запродана мужем. Потом посватался к дочери священника. Сбил его с толку сообщением о видах на получение после свадьбы места вице-губернатора и взял в долг 500 рублей и сгинул. Другой раз Невельский женился на дворянке Софье Дунаевой — дочери профессора химии Казанского университета Дунаева. Она до конца жизни служила классной дамой в Мариинской женской гимназии в Казани. Совместная жизнь не задалась.

Последние годы жизни Невельский чуть не побирался, пенсионных и прочих денег ему, по его словам, хватало дня на два по их получении. Он носил затертый костюм, делал долги, напрашивался к знакомым на ночлег, после чего приходилось, по воспоминаниям некоторых деятелей местной культуры, выводить насекомых. Он приторговывал на Толкучке, которая располагалась между Гостиным двором и нынешней улицей Профсоюзной. Осталась красочная характеристика Невельского увидевшим его там бывшим другом и приятелем этнографом Василием Магницким: одет он был в темное, весьма плохое, какое-то нанковое (х/б) пальто, заштопанное и в пятнах. Брюки были такие, словно он из них вырос. На ногах красовались обрезки от сапог на босую ногу, на голове — черная валяная шляпа. Он стоял за столом с разложенными книгами и предложил приятелю купить хоть что-нибудь, откровенно сознавшись, что хочет выпить, а продать ничего не может.

Умер Невельский 29 июля 1872 года в Казани, в больнице,и был похоронен на Арском кладбище. Его книги стали библиографической редкостью.

Жаль, что не дошла до нас фотографическая карточка писателя.

 

Подготовил Андрей КРЮЧКОВ

 

ОСТАВЬТЕ КОММЕНТАРИЙ

Прокомментируйте
Пожалуйста, введите свое имя