ЧЕЛОВЕК СВОЕЙ ДЕРЖАВЫ

0
247

Она рекла мне: «Я – Фелица!»;

Рекла – и светлый облак скрыл

От глаз моих ненасыщенных

Божественны ее черты.

Г. Р. Державин

 

Гавриила Романович Державин

«Облак скрыл», «глаз ненасыщенных». Спросим себя честно: кто нынче сможет прочитать этакое высокопарное нагромождение архаизмов? Даже для самообразования… Разве что любители сценической риторики или сценаристы, сочиняющие текст для патриотического боевика на тему «золотого века Екатерины». Все, что осталось в культурном багаже россиянина от Гавриила Романовича Державина, – это, пожалуй, сцена хорового исполнения первого русского гимна в честь Багратиона из кинополотна «Война и мир». «Гром победы, раздавайся! Веселися, храбрый Росс!» За эти пределы никто и не переступает. Обходят стороной и перипетии жизни государственника-поэта, вознесшегося из солдатской казармы в министерское кресло. Выдающаяся биография! Посмотрим же на него «без прикрас» – на Державина не из красивого мифа, а живого человека с его выдающимися способностями и амбициями, страстями и внутренней борьбой.

 

Немногообещающее начало карьеры

Памятник Гавриилу Романовичу Державину в Казани ставили дважды. Если в позапрошлом веке знали, кому и зачем оказывали честь (еще были живы современники классика), то в другой раз с этим вышла неясность. Событие 2003 года вряд ли можно считать восстановлением исторического ландшафта – монумент расположили на месте бюста писателя Горького, да еще в саду имени бывшего коменданта генерала Лецкого. А если почтили, то кого? Поэта? Министра­моралиста? Потомка мурзы?

Сегодня, если спросишь про Пушкина в его молодые годы, услышишь кроме литературной хрестоматии еще десять апокрифов и неприличные стихи Баркова. О Ломоносове много чего забавного сообщат. А Державин как был величественным монументом, так и остается, будто только и делал 40 лет, что служил государям и писал величественные оды.

Между тем он и в карты дулся по кабакам, и в полицейском участке сиживал, и с женским полом куролесил. И по паркетам умел скользить, делая «литературное подношение» вельможам. Мог и бюджет составить, и закон сочинить. И чего в нем больше было, поэта или политического гения, – загадка.

В армию он вроде бы не собирался, пребывал в Казанской гимназии, недавно учрежденной. Однако был записан кондуктором инженерного корпуса – хорошо рисовал, снимал копии с карт. И когда вышел указ, дворян-­недорослей извлекли из классов и отправили в казармы. Таков был порядок: все дворяне обязаны были служить.

Правда, многие через какое­-то время писали рапорты об отставке. Но что ему было делать дома при нищей матери? А военная служба проходила в столице, где были возможности для карьеры.

И. И. ШУВАЛОВ
И. И. ШУВАЛОВ

Был зачислен в солдаты гвардейского полка. Но это не была «солдатчина черных людей». Дворяне могли жить на съемной квартире с прислугой, вращаться в обществе, получать длительные отпуска. Рядовой Державин был известен куратору Казанской гимназии и Московского университета Ивану Шувалову. Явился к нему не просто «с улицы», а с письменной рекомендацией директора гимназии Веревкина. Шувалов твердо обещал. Но не менее твердо московская тетка Державина, Фекла Блудова, знаменитая «Саввишна», уверенная, что масоны умерщвляют честных христиан за тысячу верст, запретила ему иметь дело с ужасным Иваном Ивановичем. Так потом излагал дело сам Гавриил Романович. В действительности Шувалов передал гимназиста с его рисунками художнику Академии Чемесову, отделавшемуся обещаниями.

Ждал Державин, что судьба переменится после переворота 1762 года, в котором участвовал наряду с другими гвардейцами, и он получит офицерский чин. Обошли.

Тогда решился на дерзкий для рядового поступок: проник неведомо как к брату фаворита царицы – Алексею Орлову и попросил «справедливости». Удивились, но уважили чином капрала и годичным отпуском к матери.

Через три года дали чин сержанта и новый долгосрочный отпуск. И по возвращении в Москву его завертело­-закрутило. Кузен Иван Блудов, узнав, что Державин «при деньгах», которые мать дала ему на покупку деревеньки, втянул гвардейца в игру и очистил его карманы. Пришлось брать в долг у кузена, закладывать купленную деревеньку. Оказавшись в кабале у братца, плюнул на службу, мотался по кабакам, осваивал «игрецкие мошенничества», но, как уверял на старости лет, «выигрыши не пошли ему впрок».

Казанская Императорская гимназия
Казанская Императорская гимназия

Компании, в которых обретался, были опасные. Заступничество за жертву карточных мошенников поставило под угрозу жизнь. От расправы спас майор Гасвицкий, которому однажды указал бильярдный стол с фальшивыми шарами. Целых полгода жил в этом трактирном чаду.

Вполне мог по суду вылететь в армейский полк рядовым солдатом, но покровители по просьбе родственников «прикомандировали» его задним числом к московской команде Преображенского полка и спасли от необходимости держать ответ перед начальством в Петербурге за самовольную отлучку.

И Державин продолжал свою веселую жизнь. Отбивался в полиции от обвинений жертв игры в мошенничестве. Остановился, только когда угодил в западню: родители одной веселой девицы, сговорившись с полицией, упекли его за решетку и принуждали к женитьбе. Однако и тут Бог миловал.

Только в январе 1772 года, на десятом году службы, вышел ему офицерский чин прапорщика. Но что чин, когда денег на приличное офицеру существование катастрофически не хватает? Сколько ждать производства в следующий чин? Офицеры в этом случае ускоряют ход событий, уезжают на войну.

 

«Остался я один не награжденным»

И тут разразилась «внутренняя» война. Гавриил Державин прослышал о назначении Секретной комиссии для подавления бунта Пугачева и поспешил «ухватить фортуну за волоса». Явился непрошеным в приемную начальника комиссии генерал-­аншефа Александра Бибикова и дерзко отрекомендовался казанским уроженцем, который принесет большую пользу. И получил назначение.

Гавриил Романович отличился «в сечении, розысках и поимках, в допросах в застенках, по большей части «с пристрастием». Выказал редкую энергию, настойчивость и лукавство. «Алексеевских жителей мне было пересечь некогда, – писал он князю Голицыну. – Когда буду возвращаться, то вашего сиятельства приказ исполню».

И много дров наломал, входил в пререкания с начальством, игнорировал его указания. Так, он оставил Саратов перед самым приходом туда Пугачева. Это повело к следствию. Державин представил многословное письменное оправдание и кипу бумаг, требуя суда над собой. Все это преемника Бибикова – графа Панина не удовлетворило. Он указал, что офицер прежде всего должен быть на своем посту, и присоветовал не искать суда, так как «пред законом важны действия, а не сокровенность человеческих сердец, изъявляемых словами».

В любом случае, как писали биографы Гавриила Романовича, «остается свобода в оценке характера поэта, которого никто не побуждал к избранию подобной деятельности».

Екатерина не скупилась в раздаче наград, но Державин был обойден. Он обиделся. Вот строки из прошения на имя государыни: «Получили товарищи мои Лунин, Маврин, Собакин и Горчаков, по желанию их, награждения. Остался я один не награжденным. Мысль сия меня умерщвляет, государыня».

Неудача, однако, его не остановила. Он принялся энергично действовать, отыскивая покровителей. Просил писать за него графу Потемкину, писал ему сам, исчисляя свои заслуги.

Наконец, захватил самого Григория Александровича, так сказать, врасплох. Ворвавшись в уборную графа, отпихнув лакея, подал ему просьбу. Граф, прочитав, обещал доложить государыне. Нетерпеливый офицер стал являться часто за ответом. Наконец, Державину объявили, что государыня приказала спросить, какой он требует награды. Поначалу сглупил, отписал: «Будет всем доволен, что ни будет ему пожаловано».

«Чрез игру фортуны не имел уже такой нужды как прежде, заплатя долг в банк
20000 рублей и исправясь с избытком не только всем нужным, но и прихоть удовлетворяющими вещами, так что и одет был лучше других, и жизнь вел приятную, не уступая самым богачам». Так он вспоминал впоследствии. То ли карты помогли, то ли разжился на войне с Пугачевым. Только когда Потемкин попросил высказаться определенно, ответил: «Хочу деревень и чина полковника!»

Полковое начальство сочло невозможным перемещать его через чины в полковники – дали чин поручика, 300 душ и обещание звания полковника по выходе в отставку.

Екатерина же сочла неудобным оставлять его в армии, хотя Державин как раз теперь хотел военной карьеры. Так или иначе, получил он при выходе «чин статского» – коллежского асессора и крепостных. Было это в 1777 году.

 

В оппозиции с генерал­-губернатором, князем Вяземским

Надо было, однако, искать себе место. И через приятелей своих Окуневых Державин вошел в дом князя Александра Алексеевича Вяземского и скоро стал у него домашним человеком. Мог и партию виста князю составить, и книжку почитать, и подремать вместе с ним у камина.

А. А. ВЯЗЕМСКИЙ
А. А. ВЯЗЕМСКИЙ

Князь был одним из самых влиятельных сановников. В звании генерал-­прокурора он соединял в своем лице обязанности трех нынешних министров: юстиции, внутренних дел и финансов, и, сверх того, начальника тайной полиции.

Окунев­старший по выходе в отставку и протолкнул Державина на свое место экзекутора. Этот чин наблюдал за порядком в канцелярии, хозяйственной части.

Державину нетрудно было при его смелости и развязности познакомиться со всеми сенаторами и важными лицами. Княгиня даже пыталась сосватать ему двоюродную сестру, княжну Урусову, любительницу литературы, но ужасно некрасивую. Державин кое­-как увернулся от этого счастья. У него уже была на примете другая девица – дочь любимого камердинера Петра III, португальца Бастидона. Мать ее была кормилицей великого князя Павла. С помощью все тех же друзей, среди которых был уже директор Ассигнационного банка Кириллов, он и устроил сватовство. Было ему тогда
35 лет.

Так Державин свел знакомство и с наследником престола – тот накануне свадьбы принял их и обещал дать приданое. Года через два поэт напомнил об этом кому следовало.

Но отношения с Александром Вяземским испортились. В 1780 году появилась в составе Сената Экспедиция госдоходов. Необходимо было составить Положение о ее функциях. Князь поручил сделать эту работу Державину.

Он составил устав, или «начертание», для финансовых экспедиций, включенное в «Полное собрание законов». Но авторство устава присвоил себе сенатор Храповицкий. И прочие награды обошли Державина, которого это разозлило.

Гавриил Романович предложил в финансовой экспедиции чаще проверять финансовые отчеты ведомств – обычно это делали раз в год. Длительные паузы позволяли чиновникам казенных палат в губерниях пускать собранные деньги в краткосрочный процентный «оборот». Генерал-прокурор, как лицо заинтересованное, отверг план.

Когда пришел срок составлять бюджет – роспись доходам и расходам империи – Вяземский распорядился вписать в графы доходов прежние цифры. Державин сказался больным, заперся дома и принялся пересчитывать поступившие из губерний ведомости. Из его подсчетов выходило, что государственный бюджет можно увеличить на 8 миллионов рублей. Генерал-­прокурор должен был с ним согласиться.

Вяземский был угоден царице тем, что утаивал часть государственных доходов и в нужный момент «радовал» государыню «новыми прибытками». Был таким «кошельком» для экстренных случаев.

Понятно, что князь управлял государственным казначейством самовластно, в обход законов, раздавал и жалованье, и пенсии по своему разумению, без высочайших указов. Надо думать, что Державин, идя на открытый конфликт с Вяземским, знал эту механику финансов, хотя потом и представлял себя в «Записках» пребывающим в неведении. Значит, он изначально не хотел марать свое имя участием, пусть и невольным, в откровенных махинациях. Он думал о высоком административном поприще, с которым не вязалось быть подручным у явных жуликов. И как, в самом деле, мог тогда состояться Державин как поэт, говорящий царям и обществу о высоком? Разве что эпиграммы да басни писать.

Окончательно Державина и Вяземского развело анекдотическое, если судить по мемуару Державина, происшествие. Он в это время уже стал известен как поэт и как автор «Фелицы», которую царица приняла с восторгом. И однажды, вспоминал Державин, когда обедал он у своего начальника, принесен был ему почтальоном бумажный сверток с надписью: «От Киргизской Царевны мурзе Державину». В пакете была золотая, в бриллиантах табакерка и в ней 500 червонцев. Державин показал презент начальнику. Тот проворчал язвительно: «Поздравляю».

Теперь поэт мог уже с легким сердцем сменить покровителя. Гавриил Романович написал просьбу об отставке. И в 1784 году его уволили от службы в Сенате с генеральским чином действительного статского советника. А канцлер Безбородко передал «певцу Фелицы», что царица будет иметь его в виду.

 

 «Ты – славою, твоим я эхом буду»

Впервые в литературе обратили внимание на Гавриила Державина в связи с появлением двух его «Песен Петру Великому». Но Гавриил Романович не решался еще подписывать имя. Случалось, что его сочинения разделывали под орех в его же присутствии, не зная автора в лицо. А он потом учтиво благодарил за преподанный «урок».

Державин начал осознавать, насколько удачно можно применить литературу, как раз в то время, когда Екатерина занялась «бумагомаранием». Он скоро начал утверждать себя среди всех корпораций и кружков, а пуще всего – в глазах царицы. У него появились стихи на рождение наследника Александра Павловича – день, «когда солнце оборачивается на весну».

Державин сделал «хит» для военных и придворных пирушек – знаменитую «Кружку», переложенную скоро на музыку придворными гуслистами.

 

Бывало, дольше длился век,

Когда диет не наблюдали;

Был здрав и счастлив человек,

Как только пили да гуляли.

 

Ода «На смерть князя Мещерского», полная образов, обнажающих печальную истину о непрочности жизни, дала Державину славу философа. А еще развилось «поучительное наклонение». Оно было в моде тогда, но отвратило следующие поколения читателей. И испортило почти все сочинения поэта длиннотами, резонерством, трескучей риторикой.

Но истинным искусником Державин стал на придворных паркетах.

Владыки света –

Люди те же.

В них страсти,

хоть на них венцы.

Державин даже, так сказать, рифмовал публичные общественно­-политические дискурсы Екатерины. Сочинила она свой «Наказ» об устройстве России – Гавриил Романович включил в «Фелицу» рифмованное переложение статей «Наказа» и прочих уложений.

 

Который даровал свободу

В чужия области скакать,

Позволил своему народу

Сребра и золота искать;

Который воду разрешает

И лес рубить не запрещает,

Велит и ткать, и прясть, и шить…

 

Сегодня скажут: что за чушь? Однако это ведь переложение внутренней политики царицы. Она подтвердила данную Петром III дворянству свободу путешествовать по чужим краям, издала указ о праве землевладельцев разрабатывать золото и серебро на своих участках, дозволила свободное плаванье по морям и рекам для торговли, распространила право собственности владельцев на леса, разрешила свободное развитие мануфактуры и торговли.

В «Наказе» говорится, что слова могут быть сказаны в разных смыслах, и поэтому нельзя по ним заключить об оскорблении Величества и наказывать как за действие. Таким образом, она «о себе не запрещала и быль, и небыль говорить». В начале царствования Екатерины «слово и дело» перестало быть грозой всякого честного и кроткого гражданина. Стало возможным даже «в обедах за здравие царей не пить», не боясь казни, тогда как при Анне Иоанновне достаточно было подобного доноса, чтобы попасть в Тайную канцелярию.

Но лучше всего Державину удавалось быть с царицей на короткой ноге. Сравнивая ее с Людовиком XVI, любившим послесарить, и с королем Испании, лепившим макароны, он куртуазно заключает:

В те дни как Мудрость среди тронов

Одна не месит макаронов,

Не ходит в кузницу ковать;

А разве временем лишь скучным

Изволит муз к себе пускать…

Для общей и своей забавы

Комедьи пишет, чистит нравы.

Закономерно, что Державин попал в члены Российской Академии. Закономерно и то, что «певцу Фелицы» было тесно в Сенате под рукой генерал­-прокурора Вяземского и он мечтал уже о самостоятельном административном поприще – в частности, о посте начальника Казанской губернии.

 

«Недремлющее око» и его тамбовские свершения

Гавриила Романовича не забыли, дали место – Петрозаводск. Олонецкая губерния была «некомплектной» по населению, чиновничьим кадрам. Даже мебель для канцелярии Державину пришлось покупать за ссуду, взятую самолично под 14%.

«Премьерство» Державина, понятно, вошло в противоречие с волей наместника – начальника Тимофея Тутолмина. И пошли трения. Тем более что почва для критики была подходящая. Тутолмин подмял под себя судебные палаты, вел себя как туземный царек. Он даже сочинил регламент для чиновников – никак не сообразуясь с имперскими законами!

Когда Тутолмин во время инспекции суда хамски обругал судей в присутствии Державина и укатил в столицу, поэт следом снарядил нарочного с письмом к канцлеру Безбородко, куда вложил и слезную жалобу Екатерине, подкрепленную, на всякий случай, актом проверки «присутственных мест», подведомственных наместнику. Естественно, «места» эти были безобразными, заплеванными. Диверсия Державина имела успех. Тутолмину пришлось постоять на коленях перед «матушкой», которая нашла удобным оставить на месте Державина в качестве недремлющего ока.

Правда, и Тутолмин в долгу не остался. По России пошел гулять слух, что Державин таскал за грудки несогласного с его мнением члена и советника губернского правления. Так сказать, члена местного правительства. Скорее всего, так оно и было.

Случилась и вовсе гоголевская история. В доме Державина жил медвежонок, который шлялся где хотел. Раз он то ли случайно, то ли намеренно заманиваемый попал в суд. И один из чиновников Державина в шутку, вероятно, открыл перед ним двери в ходе заседания и попросил поприветствовать судей нового председателя Михаила Ивановича. Сторожа выгнали палками медведя. Но чуть ли не сразу возникла свара, получившая всероссийскую огласку. Державина обвинили в неуважении к суду. Расписали даже, будто медведя усадили в кресло председателя, поднесли лист бумаги и приложили к нему его лапу, вымазанную чернилами, – в насмешку над главой суда, малограмотным братом губернатора, рука которого выводила вместо подписи на приговорах каракули.

Державинские сторонники не нашли ничего лучшего, как назвать изгнание медведя из суда палками неуважением к их соратнику!

Князь Вяземский заявил в Сенате: «Вот, милостивцы, как действует наш умница­стихотворец, он делает медведей председателями». Однако Сенат оставил жалобу Тутолмина без последствий.

Те, кто знакомился с поэзией Гавриила Романовича, удивлялись потом, встречая в нем презрение к идеалистическим мечтаниям, в частности, к прожектам переустройства России на европейский лад, плодившимся в среде, из которой вышли декабристы. Скептические гримасы у него вызывали и реформаторские задумки первых лет царствования Александра.

Он знал то тяжелое убожество учреждений провинции, в которой родился и вырос. Губернаторство Олонецкое наложило еще более сильный отпечаток на его взгляды.

Приходилось ему, в частности, заниматься «учреждением» городов. Так из форменной «дыры» был указом сотворен и «город» Кемь, жители которого ни сном ни духом не подозревали, что стали «городскими обывателями». Такое учреждение городов было исключительно делом бумажного производства, если не считать водосвятия, пирогов и речей. Ни присутственных мест, ни помещений для них, ни людей негде было взять. Сами «горожане» разводили руками, дивясь дурости властей.

Какая может быть «конституция» там, где никто в глаза не видел печатных законов, где просто нет чиновников, общественных мест?

Понятно, что тонуть в этой болотине поэт, обитавший на макушке Парнаса, скользивший по паркетам Зимнего дворца, не собирался. Объявив себя в командировке, он отправился в столицу и через друзей живо выхлопотал себе губернаторство в Тамбове.

Но кроме климата в Тамбове ничего привлекательного не было. Лермонтов через полвека перечислил его достопримечательности.

Там есть три улицы прямые,

И фонари и мостовые…

Там зданье лучшее острог…

Короче, славный городок.

 

Это все построено было Гавриилом Романовичем. Сам же он по приезде не застал в Тамбове ни прямых улиц, ни каменных домов, не говоря уже о мостовых и фонарном освещении.

Казенные здания походили на развалины. Места присутственные были точно «тесные хижины». В осенней грязи тонули экипажи. Но дрова и припасы были дешевле. Начальник, наместник Гудович, жил в столице, и Державин был действительно первым лицом в городе. Решил испробовать здесь свой административный талант. Не было Дворянского собрания, школы – открыл двери своего дома.

«Платил танцмейстеру и его дочери, которые нарочно были выписаны из столицы и жили в доме губернатора «по полтине только с человека за два часа, вместо двух рублей, когда бы он ездил к каждому в дом».

Появилось во всем Тамбове в церквях итальянское пение. Некому было вести аппаратную работу – собирал по Москве копиистов, писарей, канцеляристов – поголовно пьяниц и взяточников. Других не было.

Но если трудно было найти исполнителей закона, то еще сложнее было найти и сами законы в печатном виде. Есть пример, когда в ответ на просьбы Державина к московским друзьям те откликнулись присылкой адмиралтейского регламента и полковничьей инструкции. Даже в Москве полки книжных лавок были пусты, и никто не пекся об их издании.

Делать нечего – завел Гавриил Романович в городе типографию, наборщиков выписал. Стали печатать указы, цены на хлеб, решения судов. Для сбора материалов учредили особый отдел – нечто вроде статбюро и пресс­-центра. Статьи печатались по субботам и воскресеньям, посылались городничему и в суд для всеобщего сведения, а затем прибивались к стенам в церквях, на базарах и ярмарках. Таким образом заведено было нечто вроде будущих губернских ведомостей, установленных только при Николае. Кроме официальных бумаг в тамбовской типографии стали печататься и «литературные труды» тамбовских дам – переводы романов.

Еще больше отличился Державин в учреждении народных училищ в губернии – на то был особый указ Екатерины. Денег на это не выделили, и Гавриил Романович извернулся ужом, но и здание в порядок привел, и учителей через столичных приятелей добыл, и учеников – позаимствовал на церемонию открытия в день коронации царицы бурсаков из духовной семинарии. Правда, училища скоро пришли в расстройство.

Приятельство помогло устроить и «ревизию» губернии – во главе с благоволившими Державину Нарышкиным и Воронцовым. Они подтвердили «народную похвалу императрице относительно правосудия, безопасности, продовольствия народного и торговли».

 

«Следователь жестокосердный»

Когда Гавриил Романович сочинял, он не только следовал лирическим порывам души, но и искал случая обратить на себя и свои гражданские идеалы внимание высших лиц.

Екатерина II и Григорий ПОТЕМКИН
Екатерина II и Григорий ПОТЕМКИН

Когда графа Потемкина при императрице сменил новый молодой фаворит Зубов, то через него автор «Фелицы» выхлопотал должность секретаря царицы.

Зубов получил новую стихотворную хвалу Екатерине на день коронации, и дело решилось. К слову, еще и потому, что Державин ловко примирил, не доводя дело до суда и скандала, отца Зубова, ставшего у себя в уезде местным Троекуровым, и ограбленного им дворянина Бахтеева.

Но в два года статс­-секретарства Державин успел надоесть царице. «Он со всяким вздором ко мне лезет», – жаловалась она вскоре после его назначения.

У Екатерины было восемь секретарей. Гавриилу Романовичу она поручила наблюдение за Сенатом по старой его там службе. Опытным политиканам-­секретарям не стоило труда подсунуть ему неприятные и запутанные дела, доклады по которым портили настроение императрице.

Всех тогда занимало дело иркутского генерал­-поручика Якоби. Он, как и Державин, чуть было не попал в брачный капкан семейства Вяземских. То есть был сговорен с девицей Резановой, жившей в доме Вяземского. Ожидалась свадьба. Но Якоби, получивший через Вяземского в качестве «приданого» губернаторство в Иркутске, тут же поспешил с отъездом и прислал невесте отказ. Понятно, что сам он такой фортель исполнить не решился бы – он просто угождал Екатерине, которая где­-то сказала: «Не хочу, чтобы Вяземский выдавал свою Резанову за Якобия и за ней жаловал в приданое Сибирь».

Вяземский рассвирепел и снарядил туда проверку казенной палаты, чиновников которой склонили на доносы. Якоби оказался под судом.

Державин трудился над проверкой дела целое лето. Когда Екатерина увидела в его руках «екстракт» из дела Якоби на трех страничках, она поначалу успокоилась. Но когда узрела в приемной кипы бумаг на столах и стульях – за голову схватилась. «Зачем сюда такую бездну?» А всех бумаг было три телеги.

Несколько месяцев статс-­секретарь являлся и читал царице это дело. В самую слякоть государыня интересовалась: «Как такая стужа вам гортани не захватит?»

Но Державина нелегко было смутить ехидными замечаниями, и в конце концов он добился от Екатерины оправдательного приговора для Якоби.

Очень резонансным было дело придворного банкира Сутерланда, посредника императрицы при иностранных займах и международных денежных расчетах. Жаловался на него венецианский посланник, потерявший 120 тысяч рублей, принадлежавших его республике. В целом Сутерланд растратил и роздал в долг два с половиной миллиона рублей государственных денег. Когда началось расследование, он покончил с собой. Или был умерщвлен? Во всяком случае, все надеялись, что на умершего спишут грехи и следствие закроют.

Но Державин знал, чего хочет Екатерина, и не думал подыгрывать придворным жуликам. Она обычно одной рукой раскрывала проделки дружков, а другой – их миловала.

Оказалось, что сотни тысяч рублей получили у Сутерланда под расписку и на слово самые близкие к императрице люди: Потемкин, Вяземский, Безбородко. В числе должников оказался и наследник – великий князь Павел.

Екатерина знала от шпионов все эти темные дела и понимала необходимость умерить аппетиты любимцев. Но ей хотелось по­женски поломать комедию, устроить представление с наказанием и милостями. Потому она долго не принимала доклад Державина.

Наконец день был назначен. Долг Потемкина, 800 тысяч рублей, велено было отнести за счет государства. Остальные долги царица решила частью взыскать, частью списать. Особое недовольство Екатерины вызвал заем Павла. А Державину, отказавшемуся предоставить на Павла особо компрометирующие подробности, сказала: «Поди вон!»

Это тоже входило в данную пьесу.

 

Заря карьеры «екатерининского старика»

Павел I при всей его склонности к вздорным поступкам, однако, оценил Державина и назначил «вторым министром при государственном казначействе». Скоро первого, Васильева, удалили от должности, а Гавриил Романович получил еще одну возможность привести бюджет в порядок.

Россию не зря называли «несчитанной империей». Первой его заботой было приведение в порядок отчетности по бюджету, весьма запущенной в предшествующие годы. Представленная Васильевым роспись доходов и расходов оказалась неточной, Державин легко убедился в этом на примере известных ему доходов коммерц­-коллегии. Он потребовал уточнения всех данных, и Васильев два месяца исправлял цифры бюджета, который значительно вырос.

Гавриил Романович составил перечень излишних ведомостей, отчетов и тому подобных бумаг и провел через Сенат их упразднение. После этого финансовое делопроизводство заметно упростилось.

К слову, и семейные дела его имели образцовую финансовую сторону – и забавную. Вторая жена его, Дарья Дьякова, прежде чем идти с ним под венец, две недели изучала его приходно-­расходные книги. И заключила: надо идти замуж.

Император Павел отказывался принимать от него доклады лично во избежание пререканий и ссор. Но до конца царствования Павла Державин оставался в милости.

Когда Александр после воцарения вернул Васильева в казначеи, Гавриила Романович с облегчением вернулся в Сенат.

С учреждением министерств Александр I не решился во главе их поставить своих молодых любимцев и назначил начальниками «екатерининских стариков» – Державин стал министром юстиции и генерал­-прокурором Сената. Все правосудие было в его руках!

Последним крупным делом Державина было, видимо, расследование жалоб на калужского губернатора Лопухина в
1802 году. Связи его простирались до любовницы императора Александра – родственницы губернатора. Гавриил Романович честно предупредил царя о малых шансах на успех командировки. Тот его заверил, что «поступит как должно».

Державин вскоре собрал до полутораста дел, по которым Лопухин должен был держать ответ. Губернатор занял у бумажного фабриканта Гончарова 30 тысяч рублей по векселю, а потом обвинил, что у него в доме ведется запрещенная карточная игра, стал грозить Сибирью и вынудил вернуть вексель. За взятку Лопухин избавил от суда помещика, убившего своего родного брата, отнимал имения, разорял купцов, и все преступления проходили ему безнаказанно. Лопухин отличался буйным хулиганством – пьяный бил окна в домах, однажды въехал в губернское правление верхом на расстриженном дьяконе, распутничал и безобразничал напропалую.

Но император ограничился отстранением Лопухина от должности.

В октябре 1803 года государь сказал Державину, что он слишком ревностно служит. Министр­поэт оскорбился, попросил об отставке и отправился на отдых – с сохранением жалованья, шестью тысячами «столовых» и правом носить мундир.

После отставки на него свободно полилась грязь: эпиграммы, стихи, пасквили. Растопчин зло очертил «позитуру» Державина: «Утром ругает и кричит, вечером же гнется и молчит».

Но и сам поэт не остался в долгу: в своих «Записках», которые, как он знал, прочитает вся Россия, он не пощадил ни старых друзей, ни покровителей – ни реформаторов, ни охранителей.

В финале жизни «правду с улыбкой» он говорил уже решительно всем.

 

Иван ЩЕДРИН

 

ОСТАВЬТЕ КОММЕНТАРИЙ

Прокомментируйте
Пожалуйста, введите свое имя