Его инициатива была безгранична

0
64

 

Если бы пришла кому в голову такая идея — поставить памятник первому «гаишнику» Казани, историкам не пришлось бы долго искать кандидатуру. Дмитрий Арцыбашев, начальник технического отдела губернской земской управы — вот кто был бы первым претендентом. При нем в Казани появились первые ПДД, развились авторемонты, маршрутные поездки, прокатные и грузоперевозочные конторы. Над всеми ними он осуществлял контроль. Газовые светофоры и указатели-стрелки, как в Лондоне, отсутствовали, но ввели ограничение скорости — 20 верст в час. Причем ввели опытным путем. Членов управы, боявшихся массовой паники «лошадиных сил» и их хозяев, Арцыбашев вывез на автопрогулку с рекомендованной ранее полицмейстером Саловым скоростью в 12 верст. Пролетки, ломовики, даже трамваи с легкостью обходили «мотор». Технический отдел Арцыбашева проверял как состояние завезенных в город авто, так и водительские навыки «шофферов».

 

Пучок свежих лавров в венок отдела

Казань принадлежала к тем немногим городам России, где «электротеатры» с самого начала киноэры предлагали зрителю хронику местных событий. Например, «снимок» о зимнем автопробеге 1914 года по грунтовой дороге на Оренбургском почтовом тракте Казань — Лаишев — Шуран. Первый в России зимний пробег организовал техотдел губернской земской управы. Управа же заказала операторам фирмы «Патэ» увековечить свою инициативу, посвященную 50-летию земского самоуправления в России. Газеты писали: «В пробеге участвовали семь автомобилей и, кроме того, вне конкурса автомобиль губернского земства, находящийся в распоряжении командора Дмитрия Арцыбашева. Из частных лиц приняли участие г-да Соллогуб, Молотков, Рам, Остерман, Бойченко (два автомобиля) и Кусаков. Автомобили прибыли на старт — на Арское поле. Первым двинулся в условленном направлении командорский автомобиль, а за ним с промежутками в три минуты и остальные автомобили. Предстояло пройти восемьдесят две версты. Первым прибыл командорский автомобиль («Мерседес»), так как обогнавший его в пути автомобиль г-на Молоткова («Кейс») зарылся при дальнейшем следовании в снег и вынужден был остановиться на 15 минут. Вторым подошел автомобиль г-на Молоткова, пробывший в пути 1 час 30 с половиной минут».

Без преувеличения, вся Казань посмотрела фильм о пробеге. Основная программа фильмов демонстрировалась по 2-3 дня, не более, зато «собственный снимок» крутили целую неделю.

 

Яркий и незаурядный

Арцыбашев был мужчиной не просто видным — бросающимся в глаза. Вот как описывал его председатель губернской земской управы Николай Мельников — начальник и в некотором роде оппонент, конкурент в политическом «бомонде»: «Его инициатива была безгранична, различные проекты неслись в его мозгу беспрерывной цепью. Всякое мероприятие он стремился развернуть сразу в широком масштабе, все мелкое его отвращало, вызывало презрительное, брезгливое отношение. Он отличался редкой выносливостью и работоспособностью».

Как человеку, в чью компетенцию входили, кроме дорог и мостов, также телефонизация, водопровод, строительство, Арцыбашеву приходилось колесить по просторам обширной губернии. Нередко он несколько дней и ночей в любую погоду ездил по проселкам в тряской ямской таратайке, а затем как ни в чем не бывало прямо с дороги направлялся в управу и работал там – демонстративно-показательно — не только положенные часы, а до тех пор, пока его ближайшие сотрудники не замучаются окончательно и, потеряв всякую способность соображать, не взмолятся, чтобы он их отпустил. Он любил и хорошо знал свое дело, вникал во все его подробности, внимательно следил за соответствующей литературой. Поэтому на земских собраниях ему нетрудно было «садить в калошу» любого оппонента и собирать нужное большинство в защиту своих проектов.

Скупой, как Плюшкин, в личной жизни (исключением были сласти, которые он любил), он настойчиво требовал на свой отдел таких средств, ассигнование которых было бы явным ущербом для других отделов. На этой почве начальству приходилось постоянно вступать с ним в пререкания, которые иногда принимали очень резкий характер.

Из достоинств развились и его недостатки — болезненное самолюбие, интриганство, склонность к оппортунизму. При том размахе, который он стремился придать, да и придавал своему делу, ему, конечно, приходилось рисковать. Он и рисковал, но нередко за чужой счет. Если в каком-нибудь из его начинаний уже ясно просвечивала удача, он всеми способами старался отгородиться от соучастников и показать, что дело сделано им единолично. По закону все дела в земских управах разрешались коллегиально, и все члены коллегии были одинаково ответственны за результаты решений, если не оставались при особом мнении или если их подписи не было в соответствующем журнале. В серьезных и спорных вопросах Арцыбашев при особом мнении предпочитал не оставаться, но от подписи под разными предлогами уклонялся довольно часто. Он мог направить и настроить своих товарищей на те или иные решения или действия, а потом, если дело оборачивалось плохо, вильнуть и оказаться в оппозиции. Верить до конца ему было нельзя, полагаться на него было неосторожно. Большинство гласных (депутатов), конечно, знало эти свойства Арцыбашева. Поэтому его всегда хорошо выбирали на должность члена губернской управы, но имя его почти никто не называл, когда заходила речь о выборе председателя.

Болезненное самолюбие заставляло его быть не только скупым, но и нарочито пренебрежительным к общественному мнению. Он специально создал и успешно эксплуатировал образ «человека-работника», чуждого «белоручек», «паркетных шаркунов» и «канцелярских крыс». Для этого он игнорировал деловой стиль в виде костюма-тройки, шелкового галстука, цивильных штиблет. Был крайне неопрятен. Грязноватый, мятый воротничок, засаленный галстук, просвечивающие локти пиджака, нечищеная обувь — вот был его обычный внешний вид.

Обычным делом было застать его в холодный, дождливый, мрачный осенний день в таратайке где-нибудь у камских пристаней. Его узнавали сразу. Одет Арцыбашев бывал «по-дорожному». На голове старый, поеденный молью «малахай», на ногах разношенные грязные кукморские валенки с желтыми пятнами от неосторожной сушки, сверху старый азям — вроде крестьянской «сермяги», с трудом налезавший на полные формы своего владельца. Один раз при подходе парохода Арцыбашев, не позаботившись предварительно переодеться или хотя бы почиститься, твердой и решительной поступью взошел на палубу и направился к лестнице, ведущей в столовую первого класса — не обращая внимания на оторопевших матросов, кричавших в последний момент «куда лезешь» и хватавших за рукав. От них дюжий Арцыбашев легко отряхнулся, поднялся по лестнице и вошел в столовую. Не глядя на смущенные, недоумевающие взгляды провинциальных бар, ошарашенных появлением грязного «чучела», Арцыбашев подошел к пианино и сходу выдал экспромтом вальс из «Евгения Онегина», да так хорошо, что все сидели с открытыми ртами. Играл он очень недурно, чем гордился. А явившемуся на звонок официанту властным тоном заказал селянку из стерлядей и изысканное пирожное. Нараставший инцидент завершился мирной беседой Арцыбашева с пассажирами, которым он рассказал о происхождении своего «малахая» и высыпал целый ворох дорожных анекдотов.

Другой случай обсказывали так. Был Арцыбашев по делам в Москве. Дела закончил, собрался  домой. Перед отъездом на вокзал уговорил спутников заехать в кондитерскую на Тверской, чтобы купить «конфект». Дело было зимой, и на его голове красовался тот же малахай. Только вместо азяма было надето занятое у заместителя председателя управы Константина Берстеля пальто, из которого ухитрился где-то вырвать целый кусок. Хорошенькие, элегантно одетые продавщицы бросали вопросительные взгляды на прилично одетых коллег Арцыбашева, а на него самого округляли глаза, полные ужаса. Вполне насладившись эффектом, Арцыбашев говорил по-французски самым изысканным тоном несколько любезных слов и требовал пятифунтовую коробку лучших шоколадных «конфект». Ужас продавщиц сменялся улыбками.

«Царский паек»

В засуху 1906 года установилась по всей России порочная система. Власть смотрела на дело так: вследствие неурожая, вызывавшего временные продовольственные затруднения, надо было помочь населению их пережить. А для этого всем нуждающимся полагалось выдавать натурой ссуды. Крестьяне смотрели на все это иначе. Бедствие обрушилось на всех, и, по их мнению, правительство и должно было помогать всем, а не только так называемым нуждающимся. От уплаты продовольственных долгов крестьяне всячески воздерживались, недоимки копились, а власть не хотела взыскивать их решительными мерами, полагая, что это было бы не только жестоко, но и нерасчетливо, так как мешало бы нормальному восстановлению пострадавших хозяйств. Чтобы не переписывать накопляющиеся безнадежные недоимки из года в год, правительство пользовалось моментами общенациональных торжеств, когда высочайшими манифестами эти долги списывались со счетов.

После ряда продовольственных кампаний крестьяне окончательно усвоили взгляд, что ссуды есть ничто иное, как «царский паек», который уже по тому самому никакому возврату и не должен подлежать. Развращающее влияние ссудной помощи нарастало так, что появились массовые случаи — особенно среди татарского населения, когда и в сравнительно нормальные годы весь собранный урожай быстро реализовывался, никаких запасов для семьи и скота не оставлялось, и возбуждались ходатайства о выдаче ссуд. Обследование устанавливало отсутствие запасов, и после некоторого сопротивления власть все-таки считала себя вынужденной удовлетворять такие ходатайства.

У казанских земских деятелей среди первых в России появилась мысль организовать вместо выдачи ссуд общественные работы. И вышло из этого вот что. Казанский край пережил первую пору массового дорожного строительства по централизованному плану, на современных технологиях — сообразно тем средствам и навыкам.

Арцыбашев живо увлекся этой мыслью, усмотрев удобный случай расширить свое любимое дорожное дело. Смет техотделом было составлено на 10 млн рублей. Радикальные круги были сильно встревожены этими проектами. Начался раздрай, какого не было среди интеллигенции 20 лет. Оппозиция взвыла: «Каторжные работы!» Но демагогам заткнули рты образцовой организацией дела.

Однако, если бы не отдел Арцыбашева, все могло повернуться очень скверно. Все-таки казанцы были инициаторами, и за ними наблюдала вся страна. С исключительной энергией взялись инженеры за дело: скоро камень, галька, песок лежали на обочинах дорог, кирпичи и лесные материалы подвозились к местам будущих построек, на земляные работы на выемках привлекали массы крестьян, у которых не было лошадей или последние были заняты на конных работах, производившимися другими членами семьи.

«Левые» ответили пропагандой на местах, призывали население бойкотировать работы, требовать у правительства безвозвратных ссуд, но это успеха не имело: семьи с 2-3 рабочими и лошадью зарабатывали так, что могли не только хорошо прокормить себя и скот, но и справить одежду и обувь и даже кое-что отложить для будущих надобностей хозяйства.

В 1906 году произошла и крайне неприятная история, которая продемонстрировала политический талант Арцыбашева. Министерство внутренних дел поручило земской управе заготовку хлеба. Управа стала искать поставщиков. Выбор пал на видного земского деятеля Николая Казем-Бека. Цены, однако, так скакнули, что он сорвался, разорился и недопоставил хлеба на 150000 рублей, полученных в виде задатка и благодаря его разорению невозвращенных. Весь состав губернской земской управы во главе с Петром Геркеном был отдан под суд. Срам на всю Россию. Только осторожный Арцыбашев не подписал ни одного журнала о выдаче задатков Казем-Беку и избежал ответственности, прочие были признаны виновными в неправильном расходовании казенных денег. Больше других пострадал Геркен, который, кроме обязанности выплачивать казне убытки, был отстранен от должности председателя управы.

 

«Зайцы» на Афанасьевском углу

Так до революции называли перекресток Большой Проломной и Петропавловской улиц, где у магазина Афанасьева и винного склада Вараксина (теперь, кажется, бар «Париж») при посредничестве «черных» маклеров, «биржевых зайцев» шли сделки на десятки и сотни тысяч рублей, где собирались все слухи и достоверная информация. Дельцы ударяли по рукам и шли вспрыскивать операции в Мокашинский трактир при Дрябловском доме (территория фабрики «Адонис»). «Казанский биржевой листок», орган биржи официальной, прямо указывал, что «на Афанасьевском углу и есть настоящая биржа Казани», где работает капитал.  

Биржа официальная располагалась тут же, в двух шагах. Ее построил и подарил городу купец Соболев «как дань любви Казани и сословию». Освятили и открыли ее в 1866 году. Там была первая телефонная станция, обширная зала, восемь кабинетов. Два раза в неделю проводились собрания для заключения сделок. Но масса торговцев жаловалась на то, что «верные сведения» о ценах были недоступны им, оставаясь привилегией немногих. Купцы-монополисты и пароходчики создали узкую группу посвященных и не допускали конкурентов. Отталкивала от биржи и ее узкая специализация: хлебная торговля и перевозки рекою. Большинство торговцев, в том числе татар, этим не интересовались. К тому же татары заключали сделки «на вере», жили замкнутой жизнью.

За пределы своей узкотоварной функции биржа не вышла. С развитием железных дорог, оптовой торговли роль местных бирж упала. Зато неимоверно возросла роль петербургской биржи. Это стало возможным, в частности, по причине сплошной телефонизации. Практически все крупные села, не говоря уже о небольших городках были соединены с миром телефонной связью.

Это прямая заслуга Арцыбашева. Чтобы понять, какова была дореволюционная жизнь, достаточно подержать в руках бланк телефонограммы из Сармана в казанское отделение Русско-Азиатского банка с распоряжением перевести энную сумму денег на биржевые операции маклера из столичного агентства «Петропари». Сарман — Казань — Петропари… Наше представление о той эпохе, согласитесь, несколько беднее: хатки, крытые соломой, крестьянские клячи, поголовная трахома.

Чтобы окупить затраты на строительство «номероемких» станций, Арцыбашев предложил, чтобы все станции общего пользования, то есть переговорные пункты, принимали телефонограммы с оплатой в 3 копейки за слово против 5 копеек, которые взимал телеграф за телеграммы. Это была чисто казанская новация, сделавшая широкую телефонизацию коммерчески выгодным предприятием.

Телефонограммы так привились, что ими широко стали пользоваться и все правительственные учреждения. Главное управление почт и телеграфов запротестовало против этой казанской инициативы, указывая, что телефонограммы конкурируют с телеграфом и, таким образом, наносят ущерб казне. Пришлось казанцам беспокоить своего доброжелателя председателя правительства Столыпина. Он, конечно, сразу понял, что «ущерб казне» с избытком покрывается удобствами населения и что развитие сетей оживляет экономическую жизнь, отчего казна только выгадывает. Поэтому атаку почтового ведомства удалось отбить. Скоро телефонограммы стали приносить такой доход, что содержание телефонных станций окупалось и оставались еще значительные средства на развитие.

Если теперь и вспоминают что из истории телефона в Казани, то деятельность финского гражданина Тальквиста, протянувшего в городе первые частные линии. До Арцыбашева, который довел число номеров с полутора сотен до почти двух тысяч, руки как-то не доходят. А он, кроме того, что руководил телефонизацией губернии, набирал и коллективы под весьма жесткие требования. Должность телефонистки была трудная — для трехсменной работы требовались аттестат из гимназии, возраст от 18 до 25 лет, незамужность — «дабы лишние думы и заботы не приводили к ошибкам при соединении», рост от 165 см, длинное туловище и пр. Но платили хорошо, до 30 рублей в месяц. Претенденток было много, так как это была одна из немногих отраслей, открытых для женщин с образованием. Арцыбашев и женился в зрелые годы на одной из телефонисток: выдержала отбор!

 

Земские деятели

В числе казанских деятелей местного самоуправления встречались весьма колоритные личности, известные всей России. Константин Берстель, заведовавший отделом общественного призрения, приютами и больницами, а также страховым делом всей губернии, был известен тем, что в вопросах чести не допускал никаких компромиссов. Его в прямом смысле остерегались те, кто развратничал и был нечист на руку. В молодости, получив военное образование, он вышел офицером в Калужский пехотный полк. Защищая однажды честь полка, оскорбленного прокурором местного суда, Берстель в театре во время антракта дал этому прокурору пощечину, был судим, сидел в тюрьме, три года прослужил солдатом, как разжалованный, а когда отбыл срок своего наказания и был вновь воспроизведен в офицеры, вышел в отставку и пошел в местное самоуправление.

Леонид Эннатский, депутат от Чебоксарского уезда, был необычайно симпатичным, мягким и хорошо воспитанным человеком, держал себя скромно, ровно и спокойно. И… отличался авантюрным характером. Однажды он встретил в Самаре какого-то англичанина. Их беседа окончилась пари на 10000 рублей. Эннатский должен был на своей тройке в сопровождении одного конюха проехать от Самары до Парижа, потратив на это не более 80 дней, причем вся тройка должна была прийти на место в полном здоровье. Он быстро соорудил двухместную без козел рессорную тележку, подковал каким-то особым способом своих лошадей-«башкирят» и в ноябре, в самую слякоть и стужу, тронулся в путь, посадив рядом с собой конюха, марийца Сергея. Несмотря на задержки и приключения, выносливые «башкирята» доставили их в Париж не за 80, а за 77 дней, и пари было выиграно. Свою тройку и экипаж путешественник продал за хорошие деньги, 10000 рублей с англичанина получил и вернулся к себе с толстым альбомом газетных вырезок и иллюстраций.

Было у него в марийских краях имение. Земли, лугов, а особенно леса там было много, а людей совсем не было, и кругом на десятки верст сплошные казенные леса. Чтобы заселить свои владения, он набрал в горной стороне группу малоземельных чуваш, построил им целую деревеньку, нарезал участки земли и лугов и предоставил хозяйничать, как хотят, за очень скромную арендную плату. Возникло селение, никуда не «приписанное», с жителями, никому не «подведомственными». Эннатский объявил им, что сам будет для них администратором и судьей, получил на то единодушное согласие, и чуть ли не более 10 лет мирно правил своими подданными. Никакие казенные администраторы к нему не заглядывали. Про него говорили, что он законченный «самоуправленец».

Очень выделялся Николай Казем-бек, и не только своими торговыми предприятиями. В разгар русско-японской войны на съезде местного самоуправления председатель управы Петр Геркен произнес патриотическую речь: «Пусть знает армия, что мы сумеем охранить ее тыл и поможем ей достойно завершить ее подвиги». На трибуну вслед за ним выскочил «левый» — Владимир Куприянов, который воскликнул: «Если власть не уступит своего места лучшим людям, свободно избранным страной, кровавые жертвы потребуются не там, а здесь». Все остолбенели. А через какое-то время в зал вбежали депутаты и сообщили: «Казем-бек дал пощечину Куприянову и спустил его с лестницы». Зал потрясли аплодисменты.

 

…Про каждого можно было книгу написать, фильм снять. Все они так или иначе плохо кончили в революцию. Расстреляли одного Боратынского, прочие умерли в лишениях, развеялись по миру. Эннатский доживал в страшной скудости, в каком-то нищем углу. Мельников читал лекции, писал статьи в Париже. Арцыбашев торговал пирожками на базаре…

Материалы подготовил Иван ЩЕДРИН

 

ОСТАВЬТЕ КОММЕНТАРИЙ

Прокомментируйте
Пожалуйста, введите свое имя