Господину Шипову — ура!

0
67

Губернатор этот оставил по себе добрую память в Казани как человек гостеприимный, общительный. По отношению к самому городу ознаменовалось его губернаторство усиленным мощением улиц. В то время на самых бойких улицах, как, например, на Большой Проломной, бывала такая грязь, особенно по осени, что, случалось, не могли вытащить из нее увязнувшие тарантасы и оставляли их зимовать посреди улицы.

 

Такая картина совсем не преувеличение. Грязь называли «пятой стихией» Казани. Стоит сказать, что еще в XVIII веке многие улицы запирались на ночь: где воротами, где жердями и рогатками. Проехать по Арской улице (К.Маркса), где стояли многие губернские учреждения, до места нынешней Ратуши было можно с великим трудом. И по недостатку камня ее мостили просто бревнами. Воскресенскую (Кремлевскую), игравшую роль местного «Невского проспекта», замостили просмоленными деревянными шестигранными торцами. Когда сегодня ведутся споры о будущем Казани, о ее «архитектурной физиономии», имеется в виду судьба наследия эпохи 30-40-х годов позапрошлого столетия, когда самым блестящим образом осуществились идеи регулярной застройки города.

 

Сергей Шипов оказался одним из самых дельных и деятельных губернаторов Казани. Он изучал математику, историю, географию, политэкономию. Его вельможные товарищи потом удивлялись, как это в одной голове могут помещаться политэконом Адам Смит, армейские портные и балы. «Ни карт, ни пуншу» — был его девиз. Пройдя отличную школу в армии, он участвовал в Отечественной войне 1812 года, в 26 лет был уже полковником, командиром знаменитого на всю Россию Перновского полка. Полк, доведенный казнокрадством предшественника «до ручки», его стараниями был превращен в один из самых благоустроенных и обмундированных.

Сергей Павлович удостоился отличия от императора и назначения на генеральскую должность в возрасте 31 года — командиром Семеновского полка. Царь публично выражал «почтение полковнику Шипову». Талант организатора  привел его к руководству кригс-комиссариатом, ведавшим снабжением всей армии. Нравы и порядки там были первобытные. Казнокрадство, мздоимство, «утери» сотен тысяч рублей казенных денег были правилом. Неразобранные дела и счета лежали «в столах, шкапах, на чердаках». Шипов не сразу, но восстановил работу этой машины. За это он получил особую благодарность Николая, особенно переживавшего по поводу того, что безобразие творилось чуть не под окнами Зимнего дворца. Царь даже стал поручителем под 60-тысячную ссуду Шипову, которую потом и списал самолично. Но поста военного министра, который ему прочили друзья, Шипов все-таки не получил. Подвело знакомство с будущими декабристами, даже членство в 1818 году в «Союзе благоденствия», откуда он вышел, как и многие другие, когда понял, что речь идет не о простом пособничестве в продвижении по службе, а о смене государственного строя. И даже атеизме! Пестель его напугал: «Протестант — лучше сказать, безбожник». Он был решительным противником военной революции. «Происшествие» забылось, но о нем вовремя напомнили царю «доброжелатели». Государь не пенял Шипову , многие из его приближенной когорты деятелей были с таким же «родимым пятном». Но Шипова двигали теперь по горизонтали — в западные губернии, Царство Польское. Для «завершения административного воспитания», как говаривал сам Шипов, его под конец карьеры направили в Казань.

 

Словно Феникс из пепла

Историки о том времени, когда Шипов прибыл в Казань, сообщают совсем не отрадные сведения. Стараниями администрации Степана Степановича Стрекалова в губернии неимоверно разрослось бумажное делопроизводство. Жандармский полковник Львов в своих донесениях отмечал растущее озлобление крестьян, доведенных до отчаяния взяточничеством чиновников. Особенную их злость вызывало указание сажать картофель. Дело дошло до того, что весной 1842 года, едва прибыв к месту службы, Шипов вынужден был отбыть в «командировку» по усмирению крестьян в Чебоксарском, Козьмодемьянском, Цивильском и Ядринском уездах, отказывавшихся выполнять распоряжения властей. «Покойники усмирены, но что-то будет дальше?» Примерно так шутили казанцы после этого «замирения». Но картофель все-таки сажать стали, упорядочили обложение, земельные наделы.

И тут подоспела большая беда. 24 августа в доме купца Щербакова на Проломной вспыхнул пожар. В полдень все главные улицы были объяты пламенем. Ураган относил горящие головни на громадные расстояния. Жар был настолько силен, что население, спасая имущество, бросилось на окраины. «Наступившая ночь только усилила бедствие, — отмечал историк и свидетель бедствия М.С. Рыбушкин. — Казань утонула в море огня, в туманах смрада и дыма. Над этою огненною бездною висело раскаленное небо. Тут уже не было слышно человеческого голоса: только свист раздуваемого ветром пламени, шум бури и по временам треск рухнувших строений и колоколен… За Казанкою, верстах в 7-10, загорались стога сена и целые деревни». Только к двум часам утра 25 августа ветер утих и дал возможность затушить огонь.

НИКОЛАЙ I

Сказать, что город выгорел – значит, ничего не сказать. Он практически исчез. В центре остались нетронутыми только Кремль, университетский городок. Пересох от жара Булак. Астроном и будущий ректор университета Симонов рассказывал потом, как была поражена Европа масштабами бедствия. Чтобы не допустить безобразий, Шипов железной рукой пресекал мародерство, панику. По его распоряжению казенные учреждения приняли погорельцев, открылись пункты питания. Вскоре царь приказал выделить городу миллион рублей ссуды. По всей России пошел сбор средств. В городе была образована комиссия для восстановления строений. Тут-то и развернулся талант Шипова, которого современники характеризовали как «строителя по призванию». «Строительство всех родов и всех видов было его страстью, его манией, а пожар… открыл ему на этом поприще широкий путь». Уже в конце года он представил на рассмотрение императору план застройки Казани.

Комиссия Шипова с прикомандированными инженерами ввела тотальный контроль за ходом восстановительных работ. Без ее утверждения ни один «фасад» не мог появиться на улицах города. Шипова «можно было постоянно встретить на стройках, планировках, на работах по срытию бугров, где он суетился, кипятился и лично всем руководил». Возглавляемая им губернская комиссия «то предписывает устройство мостовых и выравнение улиц и площадей, то поднимает вопрос о срытии бесчисленных косогоров… требуется неукоснительное представление… планов всякого рода построек, устройство брандмауэров, каменных тротуаров трех родов, сообразно трем частям, на которые разделен был для этой цели город; вырабатываются меры к улучшению городского освещения; владельцам сгоревших… мест категорически предписывается или возобновлять погибшие и обгоревшие дома, или же продавать свои места; огораживать эти места заборами и т. п.» К слову сказать, наша знаменитая «двойка», Плетеневская арестантская рота, отличилась самым замечательным образом. При ее учреждении в 1837 году строительная городская работа была обозначена первой среди задач учреждения. Будто знали, что предстоит… Рота, в которую после пожара начали направлять арестантов из всех близлежащих губерний, и отстроила главные улицы и здания.

Стоит отметить, что особенный размер бедствию придало то обстоятельство, что в Казани тогда практически никто не страховал имущества. Шипов, выдавая ссуды, вводил и обязательное страхование залогов — то есть новостроек, которые и далее оставались в этом уже состоянии.
Именно тогда у нас Рыбнорядская (Пушкина) окончательно превратилась из оврага в улицу. Исчезло вонючее и грязное болото на Николаевской площади (Ленинский сад), где потом появился сквер. Воды Черного озера, частично занимавшего это место, отогнали в нынешнюю «акваторию». Засыпали рассадник заразы — Банное озеро, располагавшееся на задах городской управы (мэрии). Казань, прямо сказать, была до пожара местом сильно неровным — «пересеченной местностью», как выражаются военные. «Тот, кто знал Казань до 1842 г., — писала местная пресса, — теперь не узнает ее! А заботливость ее правителя, который так много имеет предположений касательно… удобств Казани, споспешествовал скорейшему выполнению видов отца государя».

 

На реке навигация, на реке пароход

Первый пароход, между прочим, появился на казанской Бакалде еще в 1816 году. Пермский богатей Всеволожский вздумал поразить местную публику. Вдумайтесь: через четыре года после пожара Москвы и изгнания «двунадесять языков»! Но как явление пароходы развились на наших речных просторах только с 1843 г., когда уничтожены были монопольные привилегии и за всеми желающими признано свободное право буксирного пароходства. Вслед за этим начинают одно за другим возникать пароходные предприятия в волжском бассейне…

Появление у казанской пристани парохода становилось целым событием, масса народа съезжалась и сходилась на Бакалду поглазеть на диковинное судно, или «огневку», как называл пароходы простой народ. Разлив 1844 г., чреватый всякого рода необычайностями, приготовил фланирующей публике сюрприз и в этом отношении: к самой Казани приходили два небольших парохода с тем, чтобы доставить желающим удовольствие покататься на них. В 1845 г. в казанской газете как о выдающемся факте писали, что 14 сентября прибыл из Перми в Казань пассажирский пароход «София», сделавший этот рейс в 8 суток. Публика побаивалась пароходов и предпочитала сообщаться с Нижним или в почтовых дилижансах, которые ходили в то время между Москвой и Казанью, или водою же, но в особых судах, приспособленных для перевозки пассажиров и называвшихся «реюшками» или «косоулями». Казанцы завидовали самарцам, устроившим у себя первоклассный яхт-клуб с паровыми катерами, шлюпной мастерской, яхтами.

Казань начала терять выгоды своего уникального положения примерно в те же годы — с отменой запретов на пароходные поставки в Россию так называемого «кантонного» чая из Китая. Кяхтинская, сухопутная торговля чаем, где первую роль играли казанские купцы, лишилась своего смысла. Если бы одновременно с развитием пароходства по Волге был решен и вопрос с рытьем бухты, чего так горячо добивался Шипов, — и цифра была определена вполне посильная, 100 тысяч рублей, — то значение Казани не упало бы столь сильно в последующие годы, когда добавились и железные дороги, обошедшие Казань стороною.

Шипов вообще оставил своим преемникам целую кучу «открытых» вопросов, ставших узловыми для всего последующего развития Казани. В том числе и вопрос превращения ее в настоящий порт. Его уже при нем казанские патриоты пробовали осмыслить через проект канала между Казанью и Волгой, через проект шлюзования Казанки, наполнения Кабана и Казанки водами Меши…

«Бульвар (Кремлевский) полон гуляющих; паромы уже прямо от крепости ходят в слободы Адмиралтейскую, Ягодную, Гривку… Суда с Бакалдинской пристани уже двинулись к устью Казанки, некоторые даже подошли к самому городу, где уже готовится для приема их биржа на Булаке. Суда, которых только верхушки мачт виднеются с Волги летом, приближаются весною под стены нашего Кремля, входят в самый Булак, и разноцветные флаги их развеваются по воздуху; нарядные катеры и лодки крестят всю равнину вод во всех направлениях; везде слышится говор, порою веселая песня и музыка; различные товары выгружаются из судов в устроенные на Булаке лавки…» Так живописали картину весеннего разлива и приходившей с ним «биржи» казанские хроникеры. Не для всех она была окрашена в лиричные тона. Разливы типа половодий 1828, 1844, 1852 годов заливали все Забулачье от самых стен Кремля. Не сладко приходилось в такую пору и путешественникам. После разливов и вообще в ненастье проехать узкую полосу суши между Казанью и Адмиралтейской слободой было истинным мучением. Потому идея дамбы просто носилась в воздухе.

Шипову удалось инициировать процесс строительства. Но до осуществления проекта дамбы он в Казани не досидел. Видимо, вследствие этого обстоятельства не получила развития и его «революционная» идея со временем вообще закрыть гнилой Булак поверху пешеходными тротуарами и мостовыми — с перспективой последующей засыпки протоки.

Посиди Шипов еще несколько лет в военных губернаторах, Казань, глядишь, решила бы вопрос обеспечения питьевой водой. Положение с нею было совсем плохое. От плохой воды в городе часто бывали моровые эпидемии. «Кладбищем для населения» прозвали город современники. «Кабанная» вода уже тогда была отравлена отбросами, навозом, стоками от жилых домов и промышленных предприятий. Вода из озер потеряла свои потребительские качества еще раньше — хотя в старину воду Черного озера считали лучшей для выпечки калачей. Колодцев не хватало, и Шипов выделил деньги на буровые работы. Возможно, воду искали не там, где нужно, и Николаевскую площадь (Ленинский сад) истыкали скважинами напрасно. Результат вышел на тот период скромный: на Федоровском бугре (окрестности НКЦ «Казань») устроили артезианский колодец — один на всю округу. 

 

«Наши Сокольники, наше Новинское…»

Шипов очень заметно подтолкнул развитие дачной жизни Казани. Собственно дачное дело пошло с загородных домов губернаторов, появившихся в местности, называвшейся некогда Нееловской рощей. Она располагалась там, где потом возник Родионовский институт благородных девиц (Суворовское училище). Потом форпост дачной жизни заложили университетские профессора-немцы, освоившие горы вокруг родников — теперь окрестности ж.д. платформы Новаторов. Там, в «Немецкой Швейцарии», со временем вырос целый поселок. Но в «Русской Швейцарии» своей воды долго, до самого 1874 года, когда открылся водопровод, не было. На Подлужной дело портили многочисленные кожевенные мастерские и «заводы» для выработки солода и пр. Бутырки (поселок Первомайский на Кабане), пригородные села вроде Архангельского, Воскресенского, Ягодной были скучны, лишены развлечений. Седмиозерская пустынь, Раифа были слишком строги.

С. ШИПОВ

Около 1836 г. бывший поставщик хлеба для армии Фейген устроил в «Швейцарии» галерею с немногими комнатками, где « дано было несколько обедов и воксалов», потом завелась при галерее хорошая кухня и буфет. Но, пожалуй, настоящее свое рождение в качестве общественного парка « Швейцария» пережила в 1837 г. по случаю приезда в Казань наследника Александра Николаевича: разбиты новые аллеи, устроены мостики, скамейки… Здесь 22 июня 1837 г. дан был большой праздник с балом, фейерверком и иллюминацией. Именно с той поры «Русская Швейцария» приобретает популярность излюбленного казанского гулянья. И в данном случае казанцы многим обязаны губернатору С.П. Шипову, который избрал «Русскую Швейцарию» местом своей летней резиденции, обратив в летний губернаторский дом галерею, выстроенную Фейгеном. Было увеличено число дорожек, были устроены беседки, скамейки со столиком, платформы для танцев, мостики, спуски, куртины для цветов, а с 1842 г. открыт ресторан местного кондитера Берти. «Пребывание летом в Швейцарии его превосходительства, — читаем  в газете, — весьма много содействует удовольствию публики. Под звук военной музыки здесь нередко на открытом воздухе бывают танцы; хор песельников народною мелодиею доставляет также всем приятную отраду в день отдыха. Лучшее общество города имеет случай часто соединяться здесь в один приязненный круг, связываемый любезным радушием достопочтенной семьи».

Особенно оживлялась «Швейцария» в Троицкую неделю, когда справлялись здесь традиционные народные гульбища. «Но вот 14 мая наступила Троицкая неделя, — пишет казанский фельетонист в 1844 г., — и мы действие переносим… за город, в Швейцарию: это наши Сокольники, это наше Новинское. Здесь так же, как и там, ставятся качели, возникают новые балаганы механических театров, панорам, собачьих комедий и т. д. … Народ рассеивается по роще, толпится около песельников и музыкантов, тянется вереницею по аллеям, отдельными группами собирается на полянах. В Швейцарии для низшего класса есть гостиница…»

 

Зимний вечер в казанский сезон

Казань 40-х годов позапрошлого века была развеселым городом. Не таким сплошь сословно-дворянским, как Симбирск, но очень светским. На то время пришлась какая-то агония этой сугубо дворянской жизни, сыпавшей искрами накануне больших перемен. Известный англичанин Турнерелли, оставивший после себя альбом отличных рисованных видов «третьей столицы» России, называл город настоящим «Эльдорадо» для любителей «открытых столов», балов и карточной игры. Собственно, Лев Толстой в своем рассказе «После бала» вывел черты того самого времени. Турнерелли буквально ославил Казань в своих записках, уверив Европу, что здесь в карты играют все: от поваренка и конюха до высших чиновников. И их жен, которые от бостона приобретали «женские болезни». Шестого декабря праздновалось тезоименитство государя — первый зимний праздник. Потом чередой шли общественные увеселения: «родионовский» концерт, многочисленные любительские концерты, открывался театральный сезон, в частных домах затевались благотворительные спектакли. И обеды!

Когда в начале 1844 г. военный губернатор собирался уезжать в отпуск в Петербург, его кормили обедами чуть ли не в течение целого месяца до отъезда. «По случаю отъезда в Петербург Его Высокопревосходительства Сергея Павловича Шипова, — отмечала губернская газета, — жители Казани наперерыв спешили изъявить любимому и уважаемому начальнику нелицемерные знаки своей преданности и признательности…» Эти «нелицемерные знаки преданности» выразились в двух обедах, которые на одной неделе даны были «в честь Его Высокопревосходительства»: 16 января — русским купечеством в доме городского общества, 22 января — татарским обществом в доме дворянского клуба. На обеды были приглашены почтенные лица города, а также находившийся в то время в Казани проездом хан внутренней киргизской орды Джингир Букеев с одним из своих приближенных. Обеды вышли на славу: «Нет надобности распространяться о роскоши в угощении, — говорил казанский бытописатель, — не трудно представить себе ее, зная, как гостеприимно наше богатое купечество и как обильна Казань в средствах для подобных случаев». Виновник этих торжеств не ограничился одним угощением и сумел более реальным образом утилизировать «нелицемерные знаки преданности» казанского купечества: русское купечество поплатилось «значительным пожертвованием» на незадолго до того учрежденный в городе детский приют (Николаевский), а татарское купечество — обещанием основать у себя таковой же приют, что и было вскоре осуществлено. Таким образом, учреждение казанского мусульманского приюта стоит в самой тесной «исторической» связи с обедом 22 января 1844 г.. Известно, что аналогичное происхождение числят за собой очень многие русские «общеполезные учреждения».

Шипов, однако, употреблял и эти, и все прочие средства, чтобы расшевелить, очаровать местное общество. В первую очередь он поддерживал все инициативы университета. В первой половине 40-х годов университет не просто играл важную роль в жизни города. Он был «модным»! Образовался даже обычай «с третьего дня Пасхи и потом в каждое воскресенье ходить в кабинет зоологии…» В университете давали попользоваться читальным залом, лечили гальваническими машинами от параличей, спорили в присутствии публики на ученых диспутах. В один из утренников известного артиста Свечина зал оказался полупустым: публика предпочла посетить «пикировку» на магистерской защите политэконома Перцева, которому оппонировал сам Шипов. На университетские выпускные акты ходили по 500 человек посторонних граждан, желавших послушать лучших людей города. При Шипове лучшие книжники города начали жертвовать свои собрания на городскую общественную библиотеку. Ее даже открыли в 1846 г.

Еще больше оживления Шипов внес в газетную жизнь Казани. Местные, весьма сухие и официальные «Губернские ведомости» он поставил под руку своих людей, дополнил неофициальным отделом, задававшим самый широкий круг вопросов в своих публикациях.

Он расшевелил и «Экономическое общество», спокойно дремавшее в своей академической скуке. Потребовал от его членов связи с практическими вопросами, со статистикой. Благодаря его усилиям в Казани в 1847 г. была заведена сельхозферма с четырехклассным училищем. По сути, это было специализированное фельдшерское образование. Он всячески содействовал реализации планов относительно открытия в городе кадетского корпуса, духовной академии, коммерческого училища, женского института и т. д. Не все удалось.

 

Разговорчики в строю!

Шипов, конечно, был истинным фрунтовым солдатом. Не терпел, чтобы в строю нарушали равнение. Действовал в городе, как в собственном полку, — держался отцом-командиром. Являл собой прообраз современных начальников. Обладая чересчур решительным и энергичным характером, военный губернатор нередко доходил до самоуправства и превышения власти. Велел, к примеру, окружить рвом усадьбу некоей мещанки Петровой, не желавшей переносить свой дом на «красную линию» — это против нынешнего Ленинского сада. Линия такая, как известно, была введена еще Екатериною. И дома по ней, конечно, строились. Но только Шипов заставил всех поголовно — как в каком-нибудь полковом летнем лагере — поставить дома по линеечке. Случалось, он просто принуждал брать ссуды для застройки центральных улиц.

Все это ему, конечно, вышло потом боком. Как и другие меры по упорядочению городского устройства. Недостаток городских доходов для удовлетворения растущих потребностей Казани привел его к мысли о необходимости проведения общей переоценки всех частновладельческих имуществ. На этой почве возникло множество конфликтов и недоразумений, вследствие чего С.П. Шипов учредил особый «высший ревизионный комитет», где разбирал жалобы и претензии домовладельцев на неправильную и неуравнительную оценку. Насколько серьезной и взрывоопасной может быть и сегодня эта почва, говорить не приходится. Не поладил он и с городским головой, которого вызывал в губернское правление и устраивал там публичные выговоры. Проще говоря, выволочки, к которым он привык у себя в армии. Может, дело было даже и серьезнее. В холеру 1831 г. ревизовавший последствия мора граф Закревский, как известно, просто приказал высечь городского голову за упущения по службе. Голова же, оскорбленный Шиповым, обжаловал его действия в высших инстанциях.

В Петербург поступали и другие сигналы о чрезмерной энергии Сергея Павловича. Самые упорные обыватели типа упомянутой Петровой дошли-таки до императора. Это и послужило поводом к его увольнению. Казанцы запомнили ретивого генерала, допекавшего всех своими замечаниями. И причудами: долгое время гостей города водили к «шиповой дыре» — тоннелю между Черным озером и котлованом бывшего Банного озера, засаженным деревьями. «Дыра» уже обрушилась, но была приметным местом Казани. Помнили и о первом каменном театре, построенном в городе благодаря Шипову. В известном смысле Шипов был прообразом целой плеяды администраторов, руководивших потом городом. Многие губернские начальники отметились в истории Казани. Кудрявцев построил Адмиралтейскую слободу, Баратаев — пороховой завод, Волынский снес остатки средневековых стен, принял первые крупные меры пожарной безопасности, учредил городскую полицию… Но настоящий размах показал именно Шипов. Ему до всего было дело.

В отставке, на которую пришлись долгие годы его жизни (умер в 1876 году), Сергей Павлович Шипов заслужил славу «добротою и обходительностью, а вместе с тем докучливым чтением своих проектов по устройству России вообще и разных государственных управлений, о чем он написал целые фолианты, часть которых была им доводима до сведения государя, но большая часть лежит под спудом в ожидании благоприятного времени для их представления, которого Шипов, как он говорил в 1872 г., все еще ждал». По старой привычке он состоял во многих научных обществах, посещал лекции и публичные выступления. Сочинил секретную записку для комитета по крестьянской реформе. С одобрением отнесся к отмене крепостного права, учредил в своих имениях целую сеть социально-образовательных заведений — школ, больниц, ссудных касс.

Казанское начальство долго вынашивало мысль отблагодарить Шипова переименованием Малой Проломной (Профсоюзная) в Шиповскую. Он лично настоял на том, чтобы грязный кривой проселок превратить в улицу — скромную, но приличную. Но так и не разродилось.

 

Андрей КРЮЧКОВ

ОСТАВЬТЕ КОММЕНТАРИЙ

Прокомментируйте
Пожалуйста, введите свое имя