«Имеет достоинство этического аргумента»

0
203

Отблеск нобелевских медалей часто высвечивает очень дальние подступы к научным вершинам и заставляет вспомнить людей, обойденных славою, часто просто забытых за давностью лет. Флеминг, получая «при Нобель» по физиологии и медицине 1945 года за открытие пенициллина, не уставал повторять: «Ни один человек не мог его изобрести, потому что это вещество создано природой. Я всего лишь обратил на него внимание людей». Эту же формулировку мог бы в иное время и при иных обстоятельствах повторить и Вячеслав Авксентьевич Манассеин, опубликовавший первое научное описание свойств зеленого кистевика — грибка Penicillium. Тогда ничего многообещающего в этом не увидели — ни сам Манассеин, ни другие ученые. И не могли увидеть. Уровень химии, которая одна могла выделить из природного субстрата активное вещество, не был достаточным для решения такой задачи. С ним и в следующем столетии возились лет пятнадцать после того, как Флеминг заявил на весь мир о пенициллиуме.

 

«Предавать широкой гласности»

В 1892 году в Петербурге разгорелся первостатейный скандал. Отставной профессор Военно-медицинской академии Вячеслав Манассеин, горячо ненавидевший рекламу, особенно такую, которая развилась из фантазий дипломированных специалистов и наповал валила необразованного обывателя, напечатал в своем медицинском еженедельнике «Врач» следующие строки: «Шарлатан, а вернее, душевнобольной профессор Йегер издал новое сочинение Stoffwirkung (субстанция действия), в котором доказывает, что по запаху выделений можно определить национальность, пол, занятия, привычки и болезнь человека. Давая нюхать выделения, можно изменить характер человека и лечить все болезни. С последней целью следует вешать над больным пропитанные потом чулки здорового. Еще полезнее прибавлять выделения здорового к пище больного. Этот бред не заслуживал бы упоминания, если бы не имел последователей в Германии и России».

Густав ЙЕГЕР

Густав ЙЕГЕР

В принципе, Густав Йегер был вполне приличным членом общества. Преподавал зоологию, основал морской аквариум в Вене, лечил людей. Приобрел широкую известность своей книгой «Нормальная одежда как способ охраны здоровья», в которой доказывал, что единственным материалом для создания «здоровой» одежды являются шерстяные ткани, а ткани растительного происхождения, напротив, для одежды не годятся. В 1881 г. стал издавать журнал Monatsblatt, посвященный развитию своих воззрений. Тут-то его и стало «заносить», особенно на почве коммерции.

Не удовлетворяясь тем, что пригвоздил фантазера и коммерсанта печатным словом, Манассеин везде, где можно, негодовал: «Знаете ли вы, что такое «медикаменты» Йегера? Это вино, табак, сигары, кофе, в которые прибавляют так называемый «антропин», чтобы они были приятнее женщинам — из размолотых корней волос мужчин и, наоборот, чтобы они были приятнее мужчинам — из корней волос женщин». Публика хохотала, читая и слушая безжалостные филиппики Манассеина — известного рупора врачебной корпорации. И прикидывала, как скоро изобличителя притянут к ответу. Что притянут — не сомневались, ведь кто-то же производил «медикаменты», давал деньги на рекламу и продавал их через почту и аптеки — хитро, в ассортименте с безобидными «фуфайками Йегера» и т. п. товаром. И кто-то смотрел на это сквозь пальцы.

И через некоторое время газеты пропечатали извещение, что присяжный поверенный Берлин по доверенности д-ра Йегера возбуждает дело против редактора «Врача». Первое время «дело о клевете» нисколько не беспокоило Вячеслава Манассеина. Невозможно комичный характер «лечения», предлагавшегося немцем, говорил сам за себя, но вскоре околоточный принес постановление судебного следователя «о неотлучке» из Петербурга. И хотя околоточный, лечившийся у Манассеина, заверил профессора в своем совершенном к нему расположении и обещал дать знать о любом событии куда угодно, хоть на дачу, Вячеслав Авксентьевич забеспокоился: уж не сказал ли он в пылу полемики чего лишнего, чего не прощает и закон? Адвокат Леонтьев, к которому обратился Манассеин, заверил, что лучшего места для разоблачения прохиндеев, чем суд, и не найти. Они просто подарок сделали Манассеину и его единомышленникам, подав в суд иск о клевете. В России решениям суда верили больше, чем газетным статьям.

Вячеслав Авксентьевич был уверен, что общественность разделяет его настроения. В тот год неожиданно для многих умер «от гнилостного заражения крови», гангрены то есть, градоначальник Петр Аполлонович Грессер, клюнувший на рекламу чудодейственного «виталина» шарлатана Гачковского. Вместо того чтобы согласиться на ампутацию ноги, он рискнул впрыснуть себе под кожу «бураглицерин» неведомого состава и поплатился жизнью. Пример легковерия, зашедшего столь далеко, подействовал на публику отрезвляюще. Люди задумались, стоит ли так игнорировать мнение обычных врачей. Бехтерев призывал отказаться от услуг клиники барона Вревского, поившего больных «невской водой, пропитанной электромагнитными токами». Стала вызывать сомнения китайско-тибетская экзотика, за курс которой лекари без дипломов просили по 100-150 рублей. Самое время было прогрессивной общественности дать отпор многочисленным жуликам, с легкостью проникавшим в самые закрытые салоны Петербурга.

Дело слушалось в Петербургской судебной палате. Зал был набит битком. Леонтьев, подчиняясь общему настроению насмешки, указал в суде на тексты медицинских уставов Петра, где вводился запрет на деятельность «шарлатанов и эмпириков», выдающих себя за знатоков того, чего совершенно не представляют. Мог ли, в самом деле, оскорблять кого-то текст закона? «Душевнобольной»? Да какое же это издевательство! Всем ведь известно, что это болезнь, то есть несчастье. Ни «шарлатан», ни «душевнобольной» не могут звучать оскорбительно со страниц солидного издания. Для верности адвокат Леонтьев притащил еще и отчеты министерства внутренних дел со статистикой, свидетельствовавшей о эпидемическом характере нашествия на Россию мастеров спекуляций и всяческих подлогов.

После адвоката в зале воцарился Манассеин. Вразрез с защитником он патетически восклицал: «Здесь судят науку!» Клялся до последнего дыхания изобличать у печатного станка всякую неправду и невежество. Вопрошал: «Чем заменишь здесь слово «шарлатан»? Укажите!» Обещал Йегеру продолжение всероссийского фельетона. Предлагал суду: «Я стою за правду. Милости мне не надо». И прибавлял: дело создано фабрикантами всего этого вздора и яйца выеденного не стоит.

Когда Манассеин кончил свою речь, публика вскочила и стала кричать и рукоплескать. Председатель стучал молотком, пытался как-то утихомирить стихию. Дело кончилось тем, что всех приятелей и союзников Манассеина удалили из зала.

Судьи, в продолжение процесса попадавшие то в балаган, то на алтарь науки, то в уличную манифестацию, были вынуждены изложить в приговоре, по существу, то, что заявил сам ответчик. «Когда дается отзыв, относящийся не к обстоятельствам частной и семейной сих лиц жизни, а к деятельности публичной… если делается оценка деятельности, как бы строга она ни была, если только не затрагиваются нравственные качества личности, не может почитаться наказуемым опозорением, в особенности когда оценка делается с целью предохранения от предложений в области ремесленного или фабричного производства, врачевания и т. п., признаваемых непригодными или вредными». Это же подтвердил и Сенат.

У Манассеина было немало и других разбирательств. Он одним из первых в истории российской прессы «оскорбил» и тогдашние фирмы-прокладки, через которые ловкие муниципальные деятели выводили бюджетные средства. Что там лекарства — даже гусиное сало, которое можно было найти где угодно, выписывали через посредников. Его пытались было привлечь к ответственности «за клевету», но убоялись резонанса и отозвали иски. Дело было не только в том, что Манассеин являлся крупной общественной фигурой. Адвокаты, получая от него впервые свидетельства, с удивлением поднимали брови: Вячеслав Авксентьевич — тайный советник! Да что говорить, родной брат — министр юстиции и генерал-прокурор!

Военный министр Ванновский, чрезвычайно недовольный критиками в адрес военной медицины со страниц «Врача», редактировавшегося профессором военно-учебного заведения, хотел было сделать внушение, но быстро сменил тон и попросил присылать ему лично номера еженедельника — для принятия надлежащих мер. Раздувать скандал на всю страну по поводу военврача, позволившего себе оспорить диагноз своего непосредственного начальника и попавшего по этому поводу под военный суд, он побоялся.

На него писали доносы: еженедельник печатает на своих страницах порнографические открытки! Он смеялся над тупостью бюрократов. Анатомические иллюстрации в медицинском издании были все равно, что картинки в учебном пособии. И брезгливо замечал про цензора и ему подобных: нет ничего хуже бывших «красных либералов», ставших верноподданными. Но уважал Константина Побеноносцева, про которого потом писали: «Победоносцев над Россией простер совиные крыла». Тот в самый разгар «либеральной весны» после отмены крепостного права имел отвагу не быть либералом в профессорской среде. За спиной Манассеина, протестовавшего против дискриминации евреев, шипели — «белый жид». Но приглашали в председатели суда чести медицинской корпорации. Колонку «Хроники» во «Враче» обзывали всероссийской помойкой, куда попадали факты медицинских безобразий, вычитанные им чуть не из ста изданий. Когда врач Манасевич из Каменец-Подольска взял патент на открытие «питейного заведения», газетчик Манассеин так восстановил против него общественность города, что лекарь срочно свернул свою коммерцию. Стоило «Врачу» только указать на врача Дюнгера, который освидетельствовал группу приговоренных и признал возможным «по медицинским показаниям» дать им по 25 розог, как с лекарем перестали раскланиваться. Статьи из «Врача» перепечатывали заграничные издания. Но был ли Вячеслав Манассеин только газетчиком?

«Врачу, исцелися сам»

Вячеслав МАНАССЕИНВячеслав Авксентьевич родился 3 марта 1841 года в деревне Верхние Девлезери Лаишевского уезда Казанской губернии.

Вячеслав МАНАССЕИН

Отец, служивший офицером, затем исправником и членом Казанской уездной земской управы, после первоначального обучения сына в пансионе Омона и Казанской гимназии отдал его, 12-летнего, в Петербург в привилегированное дворянское училище правоведения, которое готовило своих учеников для высших административных должностей.

Жить среди спесивых аристократических товарищей, без карманных денег провинциальному дворянину было невмоготу. Оставалось одно — держаться особняком. Участия в кружках молодежи он не принимал, но влиянием пользовался и даже был избран по какому-то делу «депутатом» перед начальством. Это избрание сослужило хорошую службу 15-летнему юноше: «за депутатство» он должен был уйти в конце 1856 года из 4-го последнего гимназического класса училища. И в 1857 году Манассеин первым из 450 претендентов выдерживает экзамен и поступает на медицинский факультет Московского университета. Отец, который на коленках добыл сыну место в училище, отказал в материальной поддержке. Жил и учился на копейки, которые добывал уроками и другими студенческими подработками. С приятелем снимали сущую конуру, имели на двоих одно пальто. Мясо ели два раза в год — на Рождество и Пасху. Был момент, когда заболел туберкулезом и отправился на кумысолечение. Поскольку денег на съем жилья не было, пришлось все лечение кочевать в башкирской кибитке. Потом всем решительно рекомендовал «покочевать» в целях оздоровления.

В Москве он пробыл только два года. За участие в студенческих волнениях в конце 1859 года юноша был выслан под надзор к отцу, в Казань, где снова поступил в университет. В 1861 году в университете произошла «Струвевская история» — изгнание старого реакционного профессора Струве из аудитории, и Манассеин совместно с другими шестью студентами был отчислен, как один из наиболее непримиримых. Ему присоветовали Юрьевский (Дерптский) университет. Здесь он «словно в другой мир попал»: прекрасные клиники, отличное оборудование, европейские порядки. В первый год он усиленно занимался химией, но скоро занялся изобличением немецких обычаев. Написал в газету «Речь», как немцы «рука руку моют» и двигают своих по службе. После того, как отсидел два месяца в Третьем отделении, ректор пообещал, что диплом здесь ему не получить и вообще лучше бы убраться куда подальше подобру-поздорову. И свое обучение Манассеину удалось закончить только в Медико-хирургической академии в Петербурге — через девять лет после того, как впервые сел на студенческую скамью.

Тут он, наконец, занялся тем, к чему стремился, — наукой. Его оставили при академии для подготовки к профессорскому званию. Он занимался в клинике Боткина, два года набирался опыта в Вене и Тюбингене, стал доктором медицины и доцентом академии, профессором, блестящим лектором, к которому ходили со всех курсов и даже дипломированные врачи. «Идеальный преподаватель», «учитель жизни». Он готовил не просто врачей, а воспитывал ответственных работников, любящих свою профессию и относящихся к больным с любовью, как к своим близким. Собственно говоря, и еженедельник «Врач» он завел для того, чтобы его голос слышали не только в аудиториях. Издатель медлитературы Риккер профинансировал «Врача», который издавался с 1879 по самый конец 1901 года. В редакционные дела он не лез. Впрочем, вся редакция, по существу, состояла из одного редактора. Это был абсолютно авторский еженедельник. И не случайно, что Манассеин не хотел, чтобы его «Врача» кто-то наследовал: он в завещании просил Риккера закрыть после его смерти издание. Так оно и случилось. В 1902 году Риккер издавал уже «Русского врача», с другим коллективом, но по программе Манассеина — против «врагов рода человеческого — водки, табака и карт».

Дом Манасеинна

Дом Манасеинна на ул. Карла Маркса

Вячеслав Авксентьевич считал, что профессора не могут плодотворно работать более 25 лет и что после этого срока они должны уступать место молодым. Это его публичное убеждение использовало академическое начальство, поддержанное преподавателями, которых Манассеин задвигал на второй план. Оно не хотело терпеть такого размашистого и своевольного человека, который читал наставления всему медицинскому миру России, и поспешило отправить его в отставку. Таких проводов, какие студенты устроили Вячеславу Авксентьевичу, академия никогда не видывала: его несли на руках из стен академии до его квартиры.

Он активно участвовал в организации Пироговских съездов, был председателем литературного фонда, который оказывал помощь нуждающимся писателям. Он воскресил общество вспомоществования нуждающимся студентам, которое благодарные студенты называли «Манассеинским». До самого своего последнего времени не оставлял частной практики. Хотя делал это своеобразно. С несостоятельных посетителей ничего не брал. Напротив, часто снабжал их деньгами на приобретение лекарств. В очередь на прием к нему у подъезда выстраивались с вечера. «Маклаки», сословие комиссионеров, продававших места в очередях, сбывали свои «номера» дороже вознаграждения, которое получал доктор от пациентов.

Постоянная ежедневная 15-часовая интеллектуальная работа, не прекращавшаяся и летом на даче, сделала свое дело: мозг не выдержал, и закупорка мозговых сосудов прервала его жизнь.

И даже перед самой кончиной он остался верен себе: только после нажима на него близких он согласился пригласить врача (не профессора) и очень благодарил его за беспокойство. Писатель Михайловский сказал о нем: «Всякий раз скорбь о потере большого или даже просто хорошего человека затушевывала те неприглядные черты, которые были у покойников: у кого при всех часто огромных достоинствах — легкомыслие, у кого — жестокость, у кого — слабость к житейским благам и т. д. Манассеин же представляется цельным и чистым кристаллом, без единой трещины, без единого пятна».

Приоритет — наш, открытие — их

Алексей ПОЛОТЕБНОВКак это нередко бывает, прижизненная слава известных деятелей по истечении времени сходит на нет, а посмертная известность зиждется на вещах, которым ни они, ни их современники не придавали значения.

Алексей ПОЛОТЕБНОВ

Никому в начале 70-х годов XIX века и позднее в голову не пришло выделить результаты опытов, проделанных Манассеиным и дерматологом Полотебновым на практике у венского миколога Юлиуса фон Визнера. Собственно говоря, бактериологии как таковой в то время и не существовало — в современном смысле слова. Не проводили ученые твердо границу между простейшими грибками и микробами. А некоторые, как Полотебнов, исследовавший по заданию Визнера свойства зеленой плесени — пенициллиум глаукум, считали, что микробы порождены плесенью. Манассеин, проверявший опыты Полотебнова по просьбе Визнера, ужесточил условия: прополоскал пробирки-эпруветки кипятком, просушил в воздухе, нагретом до 200 градусов Цельсия, прокипятил ватные затычки, прокалил инструмент манипуляций — стальное перо. Многократно пересеивал культуры плесени, чтобы иметь наичистейший образец для опыта. И опроверг умозаключения Полотебнова. Микробы не происходили из плесени. Они в нестерильную пробирку проникли извне. А во второй серии опытов, где простейшие грибки созревали рядом с пенициллиумом, Манассеин заметил, что последний угнетал их рост. Установил, так сказать, антибиотическую силу плесени. Но никакого терапевтического вывода не сделал о применении против язв, болячек, ран. Не верил, что микробы производят болезни.

Полотебнов тоже в это не верил и, считая плесень и микробов тождественными, для посрамления паразитофобов начал показательно прикладывать плесень к ранам и сифилитическим язвам — их тогда в бурно растущих городах развелось видимо-невидимо. И был искренне поражен «резким улучшением состояния больных». Он объяснил этот эффект «раздражающим действием на язвенные поверхности». И посоветовал сифилидологам применять открытие в практике.

Что же в остатке? Манассеин и Полотебнов открыли антибиотическое свойство плесени и лечебные свойства, но пенициллина не открыли и не могли открыть. И никто из медиков той поры их открытием и статьями не заинтересовался — ни в Европе, ни в России. И в мемуарах, датированных 1911 годом, 1926 годом, никто из воспоминателей слова не сказал про эти опыты в Вене.

И вдруг, как по волшебству, все советские энциклопедии обзавелись статьями о первооткрывателях лечебного эффекта. Зато о Флеминге до середины 50-х гг. вообще не упоминалось. Отчего же все мировые лавры достались Флемингу, а имена первооткрывателей сегодня почти забыты?

Вообще-то об антибактериальном эффекте плесени — грибка Penicillium — было известно еще в незапамятные времена. Упоминания о лечении гнойных заболеваний плесенью можно встретить еще в трудах Авиценны (XI век) и Филиппа фон Гогенгейма, известного под именем Парацельс (XVI век). Русские, да и не только русские, крестьяне размалывали заплесневелые корки и скармливали их вместе с кашей тем, кто маялся животом.

Проблема была в том, как использовать не саму плесень, а то вещество, благодаря которому проявляются ее чудодейственные свойства. Именно это удалось сделать микробиологу лондонской больницы св. Марии Александру Флемингу. Он постоянно думал над важным вопросом: как выделить действующее активное вещество из профильтрованного плесневого бульона? Было ясно, что вводить в кровь человека неочищенный бульон, в котором содержался чужеродный белок, опасно. Молодые сотрудники Флеминга, такие же, как и он, врачи, а не химики, предприняли множество попыток разрешить эту проблему. Работая в кустарных условиях, они потратили массу времени и энергии, но ничего не добились. Всякий раз после предпринятой очистки пенициллин разлагался и терял целебные свойства. В конце концов Флеминг понял, что эта задача ему не по плечу и что разрешение ее следует передать другим. В феврале 1929 года он сделал в Лондонском медицинском научно-исследовательском клубе сообщение о найденном им необыкновенно сильном антибактериальном средстве. Это сообщение не обратило на себя внимания. На всех конгрессах и медицинских съездах он напоминал о пенициллине. Наконец, в 1939 году два английских ученых — Говард Флери и Эрнст Чейн — обратили на пенициллин внимание. Они получили от Рокфеллера грант в пять тысяч долларов и искали тему, на которую можно было обратить деньги. Применив технологию выпаривания посредством низких температур, созданную конструктором Хитли, в результате многочисленных опытов они выработали коричневый порошок.

Наладить же массовое производство лекарства удалось только в Америке. Рузвельт согласился финансировать программу. Американцы подошли к делу со свойственным им размахом — пенициллиновая программа в миниатюре напоминала «Манхэттенский проект» по созданию атомной бомбы. Все работы были строго засекречены, к делу привлечены ведущие ученые, конструкторы и промышленники. В результате американцам удалось разработать эффективную технологию глубинного брожения. Первый завод стоимостью $200 млн долларов был построен ударными темпами менее чем за год, причем батареи его огромных ферментеров, где выращивалась плесень, напоминали оборудование для обогащения урана. Вслед за этим в США и Канаде были построены новые заводы. Последним актом этой истории было присуждение в 1945 году Нобелевской премии по физиологии и медицине Александру Флемингу, Говарду Флори и Эрнсту Чейну. Нормана Хитли, помогавшего американцам освоить технологию производства пенициллина, англичане из списка вычеркнули.

Я вижу сны — следовательно, я существую

Мария МАНАССЕИНАУтешительно, что борьба за приоритеты не исковеркала жизни Манассеина и Полотебнова. С супругой Вячеслава Авксентьевича Марией Михайловной вышло по-иному.

Мария МАНАССЕИНА

Ее в последние сто лет фактически забыли, а на рубеже XIX-XX веков считали основательницей биохимии и экспериментальной сомнологии. Теперь Манассеину, писавшую по-немецки и по-французски — соответственно, как de Manaceine и как von Manaceine, — нередко принимают за французского или немецкого ученого-мужчину.

Она работала у того же Визнера и изучала по его заданию процесс спиртового брожения. И доказала, что брожение обусловлено не самими дрожжевыми клетками, а особыми веществами, «неорганизованными ферментами», содержащимися в клетках. Природа брожения была химической, а не физиологической.

Через тридцать лет это подтвердили опыты немецкого ученого Бухнера. Но упоминаний и ссылок на Манассеину он осознанно не делал, хотя и знал о ее работах. Сама Манассеина публиковала в иностранных научных журналах опровержения, но ничего не добилась. В 1907 году, после кончины Манассеиной, Бухнеру дали за открытие внеклеточной химической природы брожения Нобелевскую премию. Впрочем, ученые-современники не отказывали в признании таланта Манассеиной. Знаменитый Либих именно за работы о брожении пригласил Манассеину к себе в лабораторию.

Иван ТАРХАНОВОднако личная драма помешала ей воспользоваться приглашением. Пришлось срочно возвращаться на Родину. В жизни супругов Манассеиных возник крупный конфликт, завершившийся в 1879 году полным разрывом.

Иван ТАРХАНОВ

Мария Михайловна ушла к другу мужа красавцу грузину Ивану Тарханову — ученику Сеченова, выдающемуся физиологу. Из этого нового союза ничего не вышло. Но и развода между Манассеиными не было. Развод лишал женщин в России части гражданских прав. Сам Манассеин жил с новой женой, племянницей Достоевского, а Мария Михайловна с головой ушла в работу: проводила опыты, писала статьи и книги, переводила научные труды, сотрудничала с газетами, участвовала в международных конгрессах, выступала с лекциями. Биографы так и не сошлись в оценках ее общественной деятельности. Ведь она в молодости была почти революционерка, а на склоне лет озаботилась вопросами воспитания в подрастающих поколениях горячей любви к царю. Получала ежемесячную пенсию за этот особо ценный для правительства род пропаганды. Николай II пожаловал ей значительное единовременное пособие. Только когда у нас отменили приоритет идеологии, все встало на свои места.

Крустозин-пенициллин

История производства пенициллина в СССР обросла множеством сказок. Например, Хрущев вспоминал о том, как лечили раненого генерала Николая Ватутина: «Врачи считали, что следует применить пенициллин. Но они могли, как мне рассказывали, сделать это только с согласия Сталина, а Сталин воспротивился. Мотив выдвигался такой: пенициллин был не советским, и Сталин считал, что пенициллин может оказаться зараженным, чтобы ослаблять наши силы, так что лечить этим лекарством такого крупного военного деятеля, как Ватутин, недопустимый риск». Эти слова Хрущева, конечно, не следует принимать всерьез. Насколько известно, Сталин, напротив, добивался увеличения поставок в СССР американского пенициллина, но при этом считал, что страна должна освоить производство этого лекарства, и даже намеревался купить у американцев лицензию на его производство. Они заломили очень большую цену — $10 млн. Наши дали согласие на закупку. Тогда им сообщили, что ошиблись в расчетах и что цена будет $20 млн. Правительство решило заплатить и эту цену. А им ответили, что не продадут лицензию и за $30 млн.

 

Что оставалось делать в этих условиях? Последовать примеру англичан и доказать свой приоритет в производстве пенициллина. Советские газеты запестрели сообщениями о выдающихся успехах микробиолога Зинаиды Ермольевой, которой удалось произвести отечественный аналог пенициллина под названием крустозин. Позже Вениамин Каверин (его брат, ученый-вирусолог Лев Зильбер, был мужем Ермольевой) опубликовал роман «Открытая книга», рассказывающий о том, как главная героиня, прототипом которой была Ермольева, вопреки сопротивлению врагов и бюрократов, подарила народу крустозин.

 

Однако это не более чем художественный вымысел. Пользуясь поддержкой Розалии Землячки, Зинаида Ермольева на основе грибка Penicillium crustosum действительно наладила производство крустозина, однако по качеству отечественный пенициллин уступал американскому. Кроме того, пенициллин Ермольевой производился методом поверхностного брожения в стеклянных «матрацах». И хотя они устанавливались везде, где только можно, объем производства пенициллина в СССР в начале 1944 года был примерно в 1000 раз меньше, чем в США.

 

Кончилось дело тем, что технология глубинного брожения в обход американцев была куплена у Эрнста Чейна, после чего НИИ эпидемиологии и гигиены Красной Армии, освоил эту технологию и запустил ее в производство. Что касается Зинаиды Ермольевой, то она была снята с должности директора Института пенициллина, а ее полукустарный крустозин канул в Лету.

 

Однако вскоре вера во всепобеждающую силу пенициллина была поколеблена. Выяснилось, что болезнетворные бактерии со временем приобретают невосприимчивость к этому лекарству. Вспомнили, что «Флеминг предостерегал, что чрезмерное увлечение антибиотиками формирует у бактерий сопротивляемость к этим медикаментам. Если все будет идти так же, как и сейчас, то вскоре наступит время, когда против некоторых бактерий просто не будет лекарств».

Андрей КРЮЧКОВ

 

ОСТАВЬТЕ КОММЕНТАРИЙ

Прокомментируйте
Пожалуйста, введите свое имя