«Эх, орудует талант!»

0
50

 

На Сорочьем базаре Казани

Шум, движенье, стоны, грохот,

Писк и возглас: «Спекулянт!»

Треск, шипенье, свист и хохот:

«Эх, орудует талант!»

Лев Мрачный

 

Известно, как большевики обошлись со всеми своими политическими противниками, как придавили прессу, университеты, любое умствование против диктатуры — даже своих бывших друзей-товарищей. В Советской стране остались немногие «лакуны», где можно было если не политическое инакомыслие выказывать, то гнуть, по крайней мере, демократическую линию в экономике — против аракчеевщины по-советски. Кооперация — вот что оставалось для самостоятельного, не подневольного человека. Это своего рода малый и средний бизнес той эпохи, который тоже, конечно, задавили. Там да еще в науке вплоть до 30-х годов обретались люди незаурядные, не растерявшие энергии и страсти к самовыражению. Одним из таких деятелей, проживших парадоксальную, фантастическую жизнь, был наш почти земляк Николай Некрасов — фактический руководитель губернской потребкооперации в 1919-1920 годах. В музеях о нем ничего нет. Но есть старые газеты, где хорошо чувствуется драматизм времени. Политическая борьба обнаруживается в Казани в двух местах – на кооперативных съездах и коллегиях ВЧК, выносящих приговоры.

 

«Остов будущей Коммуны»

5 мая 1920 года в актовом зале Казанского университета открылось историческое губернское продовольственное совещание. Товарищ Мороз, губернский продовольственный комиссар — продовольственный диктатор, прочел обстоятельный доклад, из которого явствовало, что на продовольственном фронте идет настоящая война: наплыв мешочников с мануфактурой и деньгами развратил до предела крестьян, которые никак не хотели отдавать хлеб государству по «твердым ценам». Крестьянин рассуждал: продам часть запаса — останусь на «норме», ее не отберут. Да еще самогонки наварю! Однако государство не стало жалеть этих «казанских сирот» и просто отобрало то, что было намечено по плану разверстки.

Товарищи Рабинович, заведовавший Губпродуктом, вопрошал: где наша славная потребкооперация? Кто, если не она, должна и может составить конкуренцию мешочнику и вытеснить его? Почему на магазинах города висят старорежимные вывески отмененных революцией купцов?

Товарищ Шляпников, руководивший Казанским потребительским обществом, отчитывался: из 180 тысяч жителей города 150 тысяч зарегистрированы в потребкооперации, 35 столовых, 5 пекарен, 30 распределителей… И все идет к тому, что в соответствии с декретом правительства будет в губернии одно всеобщее единое потребительское общество — один большой распределитель. И будет оно снабжать не только членов общества, но все население. Кооперация в России делает новый шаг, и в прошлое уходит система обособленных от народа и пролетариата кооперативов, где обыкновенно сидели богатенькие граждане, заметил товарищ Догадов из Совпрофа. Все пекарни, лавки, магазины, склады, конторы должны будут слиться в один кооператив. Тогда товарищ Рабинович и увидит настоящий размах дела. Увидит, как « Казанское потребительское общество станет остовом будущей Коммуны»

А товарищ Шмелев, заместитель Шляпникова, красочно рассказал, как за небольшой срок, полгода, прошедший после образования КПО, было повержено страшное зло советских пекарен — воровство соли. «Вакханалия с солью и дровами» — вот что творилось в пекарнях. Расхищали все и вся. И невозможно было одолеть хищников, пока за дело не взялись специалисты КПО. К маю вместо 17 фунтов припека с пуда муки получили уже 18 c четвертью, хлеб стал соленым.

Да что там говорить! «Мы вступаем в полосу социализма, товарищи!» — провозгласил товарищ Шляпников — уже на отчетно-перевыборном собрании КПО, которое прошло в конторе общества «Проводник» на Большой Проломной в 20-х числах мая. Вот так — ни много ни мало: объединение потребкооперативов, их складов и контор — как историческая веха в истории Казани. Широко смотрели на вещи в те годы.

Последнее собрание по оргвопросам прошло 21 мая. Уполномоченные от местных организаций и предприятий Казанского потребительского общества явились в полном составе — все двести человек. Настроение было приподнятое. Сначала прошли фракционные, коммунистов и мусульман, собрания. Потом сошлись в общий зал. Товарищ Догадов предоставил слово товарищу Голгофскому из правления Губсоюза. Импозантный товарищ с эспаньолкой, сильно смахивавший на старорежимного профессора, и дорогой «тройкой», выбивавшейся из полувоенного стиля аудитории, и представительной солидностью, вышел к трибуне и легко и ясно изложил историю советской кооперации в Казанской губернии. Присутствующие сразу поняли, кто тут настоящий автор докладов и дирижер прений, кто руководил в конце 19-го года объединением организаций в Казанское потребительское общество.

Голгофский поставил на голосование проект устава районных организаций и инструктивный материал — своего, несомненно, авторства. Обсуждение прошло без помех. Под приглядом Голгофского избрали и правление общества, контрольный совет, 16 делегатов на конференцию Губсоюза. Испытывая подъем от собственного единодушия, решили даже потягаться с присутствовавшими в президиуме представителями губернской администрации. Товарищ Краузе предложил собранию срочно дать телеграмму в Москву в Наркомпрод с тревожным предупреждением: в губернии громадный, в 200 тысяч десятин, недосев площадей, возможен срыв хлебного наряда центра. Товарищ Мороз, однако, строго заметил, что для сообщения с Наркомпродом есть более подходящие организации и вообще нечего наводить тень на плетень. Недосев десятикратно меньший. А товарищ Ходоровский, партийный руководитель губернии, заверил: норма будет. Напряжение в зале было снято.

Но конфликт все же вышел наружу — внутренний. Фракция независимых кооператоров, приглашенных на собрание, предложила голосование по пропорциональной системе, а коммунисты и мусульмане потребовали мажоритарной. Кооператор Ушаков напрасно пытался напомнить указание Ленина беречь специалистов своего дела, не выбрасывать их за борт, как персидскую княжну. Товарищ Хасанов, представитель рабочих, дал отповедь независимому кооператору: «Трудовые элементы десятки лет призывали вас к себе, но вы нас не слушали, прилепившись к старому строю. А что вы сказали, когда разогнали 2-ю Думу?» Ответа на свой вопрос он не дождался. После голосования, которое двумя третями голосов вотировало мажоритарную систему, Яков Венецианов, начальник инструкторского отдела Губсоюза (впоследствии Татсоюза), поднял своих единомышленников и вывел их из зала в знак протеста. Оставшиеся пением «Интернационала» пытались заглушить шаги сорока девяти уходящих «независимых кооператоров».

А 23 мая прошла конференция Губсоюза — последнее мероприятие перед слиянием кооператоров в единое потребительское общество. Председателем конференции был все тот же товарищ Голгофский. После окончания мероприятия руководящая головка посетила «Вечер пролетарского юмора» в военной школе в крепости, прививочный пункт во второй совшколе на Булаке (бывшая 2-я гимназия) и отправилась в сад «Рабочий отдых». Товарищ Голгофский от увеселения уклонился, отговорившись усталостью.

В кулуарах же совещания кооператоров народ все больше толковал не про уставы, а про объявление в газетах от губфинотдела. Там говорилось, что замнаркомфин РСФСР дал распоряжение местным отделениям Нарбанка провести с 15 мая по 15 июня оплату купонов от закладных листов частных земельных банков. Распорядились также произвести оплату купонов от облигаций бывших городских и губернских кредитных обществ Москвы, Петрограда, Саратова.

Делегаты кооператоров качали головами: жаль, что нету в портфеле таких активов, подзаработали бы! Вполголоса подначивали друг друга — «сколь бумажек николаевских держишь под подушкой?» Впрочем, быстро стряхивали эти мечтания, как наваждение. В городе денно и нощно работала карательная машина ЧК, не жалевшая ни правых, ни виноватых. Обыкновенная бесхозяйственность приравнивалась к уголовному преступлению. Что уж говорить про барыши и спекуляции. Потому, когда местный финотдел попросил владельцев ячеек и сейфов бывших частных банков освободить хранилища под угрозой конфискации ценностей, никто не рискнул объявить себя на этой линии огня. Все знали, что чекисты и советские банкиры уже опустошили сейфы при помощи электродрелей и просто искали очередную мишень для прицельной стрельбы.

 

Товарищ! Позабудь усталость,

Удвой удары молотка!
23 июня 1920 года по постановлению коллегии «Всетатчека» были расстреляны заведующий товарным подотделом Губсоюза Ефрем Михайлович Садеров и старший по складу Федор Павлович Бажанов. Эти люди, подделав документы, «увели» со складов 25 тысяч аршин мануфактуры, за которую получили у спекулянтов, таких же совторгслужащих, 4 миллиона рублей. Немного, в понятиях совслужащих того времени это была «мелочь». Именно так охарактеризовал содержание своего незапертого письменного стола один из функционеров КПО Сидоров. Проверяющие пересчитали «мелочь»: 2 миллиона рублей. Не надо было никаких взяток. Просто брали по заявкам госконтор, больниц, школ, приютов оборудование и товары по «твердым госценам». Потом дружки-снабженцы из этих контор меняли свои заявки в сторону уменьшения, а купленный товар, как невостребованный, уходил на свободный рынок. И не придерешься. Бывший приказчик купца Чарушина Маденов командовал всеми печными заслонками. Воронов «электрифицировал» губернию через любимого контрагента — фирму «Бюро Монтаж-Электро». Потом добрались инспекторы до конюшен потребсоюза. И там было полно «мелочи». Возчик Булатов, командовавший дюжиной лошадей, фуражу выписывал на 135 голов. И что с того? Этот фураж «одалживали» очень большие в Казани люди. Как было не дать?

Проверив в августе дела в распределителях Казанского потребительского общества, Рабоче-крестьянская инспекция записала в акте: патока — негодная, ландрин — стаявший, солонина — вонючая, селедка — ржавая, рыба — тухлая, выпечка — сырая, детское питание в школах Пороховой слободы — без учету… Кучу мелкого кооперативного народа отправили от прилавков и складов в нарсуд.

30 июня неутомимая коллегия ГубЧК решила подвергнуть высшей мере социальной защиты аптекаря-рецептера аптеки №16 Станислава Котковского, который спекулировал хинином. Ему инкриминировали продажу 3 килограммов хинина за 228 тысяч рублей. И хотя следствие не установило, откуда брался хинин, да еще в таких размерах, формулировка приговора гласила: «Кражи и спекуляции приняли эпидемический характер и Губчека находит необходимым в настоящую минуту вести беспощадную борьбу, не останавливаясь перед репрессиями». Вот так: ущерб государству не установлен, а сбытчика расстреляли. Агента Центросоюза Гаева, который, скорее всего, доставал товар, заключили в концентрационный лагерь принудработ — «на все время войны». Была такая любопытная формулировка-новация пролетарского правосудия. Остальные деятели кооперации — Фибъен Могун, Евгений Гугоров, Иван Мохотский отделались еще легче. То есть работники ЧК сделали все, чтобы хорошо настроенная технологическая цепочка продолжала работать, не выплыла на всеобщее обозрение.

Круто, на всю страну прозвучало дело казанских интендантов. Граждане были ошарашены, прочитав 1 августа отчет ЧК. Шайка воровала в широких масштабах. Руководил ею начальник вещевой базы Запасной армии, располагавшейся в Казани, Максим Епифанов. Это в Интендантском саду на Большой Красной, откуда Пугачев убежал в период своей отсидки в Казани. Коллегия ЧК постановила: Зуева и еще девять человек — Василия Евсеева, Александра Лысева, Ивана Лебеденко, Алексея Сыромятникова, Григория Маркова, Михаила Колебанова, Семена Беклемишева, Ивана Шестакова — расстрелять. Последний был агентом уголовного розыска. И оказался совсем уж вымазанным грязью. Остальных приговорили к условному расстрелу и принудительным работам в концентрационном лагере «до конца войны». А вот некую Дурандину, рискнувшую через Шестакова выкупить за 325 тысяч рублей из ЧК арестованного мужа, посадили конкретно на пять лет. Все вещи и деньги приговоренных конфисковали в пользу государства.

Преступления шайки изобразили красочно: выписывали по подложным документам белье, сукно, сапоги и пускали их через подставных на рынок, пропивали огромные деньги, организовали подпольный игорный дом, шантажировали людей, вроде себя, и принуждали давать деньги — якобы на взятки известным в городе партийным и советским работникам. Какие-такие «подставные» могли оптом брать на реализацию громадное количество однотипных вещей? Где хранили их? Частная торговля практически отсутствовала — роль «сетей» играли только кооперативные распределители и склады. Но их не тронули. Как же еще тогда сбывать ворованное? Очень часто мелькало в показаниях имя Леона Мазурека, уполномоченного Татчека. Ему передавали деньги на подкуп оперативников, следователей, судей.

Леон Мазурек был расстрелян по итогам разбирательства другой истории. В Казани существовали кожевенно-заготовительные мастерские, поставлявшие продукцию в Губкож. По версии следствия выходило, что они брали у государства дорогие материалы хорошего качества, изготавливали из них продукцию, которую пускали на черный рынок. А в Губкож сдавали вещи, сработанные из дешевого, часто дефектного сырья. И так длилось долго, пока в ЧК не поступили запросы из Москвы на эту компанию — очевидно, результат доносов тех, кто не был допущен к кормлению. Не сразу, но там все же среагировали. Карательное ведомство должно было отчитываться перед Москвой громкими делами. И руководители мастерских «Махлин Друй», «Звезда», «Доверие» Махлин, Друй, Гуревич были расстреляны, а Шохет, Литвинов, Капелович, Якобсон получили по 15 лет принудработ в «Рабочем доме» в Плетенях. Прикрывали их и, соответственно, брали мзду, часть которой уходила наверх в начальственные кабинеты, уполномоченный ЧК Мазурек и заведующий секретно-оперативным отделом ЧК Александр Михайлов. Мазурека, на которого показывали подсудимые, расстреляли, а начальника, который непосредственно не общался с «цеховиками», постановили «изгнать из органов — навсегда», хотя в показаниях фигурировали и конкретные суммы взяток: 60, 140, 100, 95 тысяч рублей. Вскрывать публично всю сеть контактов, связей, направлений движения денег и товаров не стали. Как не стали наказывать и служащих советских главков. Круговая порука не позволила собрать доказательную базу — ограничились, как всегда, халатностью и нерадивостью.

Никак не отметили и участие родственника одного из подсудимых, начальника «Татэвак» С.Гуревича. Он пытался вытащить из разбирательства своего. И возможности для этого были. Под контролем ведомства находились десятки складов, столовых, общежитий… Этот С.Гуревич отметился и на поэтическом поприще. Перед выборами в местный Совет он писал: «Часто хотелось сказать громогласно: настанет момент свободного труда, и мы сведем счеты с толстосумом. Мы разорвали цепи рабства и взяли управление в свои руки. Ничтожный вчера приказчик магазина — проснись и возьмись за построение храма свободной жизни!» Проснулись и взялись.

В пятницу, 16 июля, когда из-за недостатка муки I категория потребобщества — «ударная рабочая» — должна была получить хлебное довольствие на четверть фунта меньше, вышла ошибочка в Алафузовских распределителях, вследствие чего на руки дали в один день полфунта, в другой, когда поправились, полный фунт. И пошла буза. Младший мастер Осипов организовал стачком. Архангельский, из тарифно-расценочной комиссии, давно делавший подкопы под администрацию предприятия, поделился с народом своими мутными рассуждениями насчет махинаций руководства. И долго потом уговаривали народ вернуться в цех. Что интересно, в обстановке крайнего напряжения на польском фронте не решились крупно поругаться с рабочей массой. Архангельского судили «дисциплинарно-товарищеским судом» и отправили из конторы в цех, запретив на 3 месяца занимать выборные должности. Рабочей массе нажали на сознание «польским фронтом» и недородом хлебов. Впрочем, по Алафузовским заводам все же пришлось пройтись метлой. Для примера за пьянство и потворство жуликам начальник заводской милиции Хромков был с треском изгнан с должности. Потом его тихо устроили где-то в уездной глуши — до времени.

В газете «Знамя труда» ближе к осени вышел очерк «По Волге». Руководство решило выехать «на пленэр» под предлогом разобраться с организацией сплава, а редактор Бахметьев придумал занести этот «выход в народ» на скрижали главной газеты губернии. Точнее, эту зарисовку велели изготовить начальники, чтобы оправдаться перед Москвой и народом за разгул товарно-денежных страстей в условиях разверстки и талонов. И вышло рассуждение о причинах повальной спекуляции, проникающей через жесткое сито распределительной системы, продразверстки и заградительных отрядов. Волга-река — вот артерия, по которой струилась всероссийская спекуляция. Прежде всего солью — товаром товаров. Крестьяне какого-то чувашского села, куда пристал моторный катер, недоумевали: как так — нам соль с барж и пароходов продают по 20 тысяч за пуд, а в пермском Усолье и в низах Волги берут по пятьсот рублей, и никакие заградотряды ничего поделать с этим не могут. Матросы смеются над властями.

Начальство в лице председателя потребкооперации Шляпникова, главного продовольственного комиссара Мороза кивало в знак согласия. В других губерниях непорядок, а мы страдаем! Крупчатку в Астрахани берут по 8 тысяч, ржаную муку по 4 тысячи, в Казани сбывают за 30 и 12 соответственно. Уже и лодки с яблоками свободно через Волгу ходят на базар — дай только заградотряду тысяч тридцать. А привычки наши народные каковы? К праздникам в деревнях в каждой семье на самогонку пудов пять муки изводят, по губернии расход — 200 тысяч пудов. Никакого хлеба не напасешься. А картофельную пить ни в какую не желают. А там, где спиртное, там и неподконтрольный товарообмен, там воровство, взятки, преступления. Но ничего — вычистим эти конюшни. ЧК работает круглосуточно.

Не говорили только, что сама государственная система создавала почву для злоупотреблений. В Татреспублике дефицит семян? Наркомзем добивается для себя исключительных полномочий. Тогдашний премьер Саид-Галиев подписывает распоряжение Совнаркома с формулировками типа «чтобы пресечь спекуляцию семенами… только через агентов Наркомзема… вывоз из республики только по разрешениям». Кто и как заинтересовал аппарат правительства перетянуть одеяло на это ведомство? Это была, помимо прочего, и новая схема товарно-денежных потоков.

Транспортно-материальному главку, руководимому родственником знаменитой казанской чекистки Веры Брауде, поручили провести операцию по насильственному изъятию со складов Казани большого перечня ценностей. Обойные гвозди, подошвы, стельки, проволока, шорный и сапожный инструмент — чего только там не было! Изъятие под страхом уголовной ответственности производилось в пользу Губкожа и Главгвоздя. Надо думать, был у руководства замысел максимально сузить круг людей, имеющих право распоряжаться материальными ценностями, взять под контроль все и вся. Понятно, почему в местных газетах выходили кричащие аншлаги «Гони в шею мешочника!» Свободный торговый агент с товарами, уже недоступными в советском распределителе, которым обернулась потребкооперация, — вот кто пугал руководителей больше, чем поляки и Врангель. Независимые кооператоры превратились в соперников государства.

Вот пример дикой прожорливой бюрократии, которая развивалась и складывалась вокруг Казанского потребительского общества. Распределитель №60 на улице Третья Гора, где окрестные граждане отоваривали свои талоны-купоны, до времени ограничивался одной справкой от домкома об электрификации квартиры или ее отсутствии. Тем, у кого электрического освещения не было, отпускали по твердым госценам керосин. Однако потом кто-то додумался улучшить материальное положение и других контор. Гражданам вменили в обязанность приносить заверенные в соответствующих отделах справки о составе семьи, количестве трудоспособных, иждивенцев и пр. Начальство потребкооперации притушило было ценную инициативу, но потом почин развился — ему нашли сто оправданий и обоснований. А в кооперативном округе Калугина Гора дело увязали со справкой местного сельсовета, помещавшегося в Жандармском переулке. Справка была о том, что такой-то член потребкооперации уплатил десятку на содержание сельсовета.

В конечном счете, именно высшая администрация республики была виновата в массовом голоде, поразившем село в следующий год. В 1920 году собрали скромный урожай. Его едва хватало на семена для будущего сева. Уже тогда надо было делать вывод, что впереди серьезные проблемы со снабжением продовольствием, обращаться в Москву. Но власти республики разумели иначе: в ноябре они велели крестьянам ссыпать семенное зерно в общественные амбары и одновременно распорядились насчет разверстки. Говорили: сдашь хлеб по разверстке — получишь семена обратно. Сдавать было нечего. Не стало и посевного материала. Уже осенью началось недоедание, которое зимой и весной переросло в голодуху, которую потом не могли остановить.

 

«Он был умней Керенского»

Лидер казанских независимых кооператоров Яков Венецианов не мог понять, что его приверженность классическим идеям кооперативного движения глубоко противоречит идеям коммунизма, отрицающим фигуру частного собственника. В марте 1921 года идеологический спор перерос в политическое дело, и кооператора арестовали «за антисоветскую пропаганду». Год ИТЛ, конечно, даже сегодня выглядит как пионерский лагерь. Но там отдельная история, больше связанная с братом Якова Леонидом, настоящим врагом Советской власти. Другое обстоятельство мартовских арестов выглядит удивительно. Через пару дней в ЧК привезли под конвоем и товарища Голгофского. Это был большой сюрприз для горожан, знавших его за приятеля руководящих товарищей, умевшего держать нос по ветру. Потом, по истечении многих лет, историки писали, что он был слишком заметной, яркой фигурой на сером фоне провинциальной коммунистической элиты. Зачем провинциальному экономисту знание десятка языков? И вообще, откуда у него это знание? А суждения об экономике и экономистах были такие, словно он знал накоротке многих столичных и даже заграничных профессоров. А эта фамилия — Голгофский… Сплошная претензия.

Но все было гораздо прозаичнее. В советском аппарате многое, чуть не все объясняется завистью. На Голгофского доносы в казанскую ЧК поступали с завидной регулярностью. Практически все махинации и воровство в губернии, действительно, не могли осуществиться без участия Голгофского. Но открывать это было подобно смерти. Потому и не ворошили следователи ЧК впоследствии этой стороны биографии знатного строителя кооперативной жизни Татарии. Проверить доносы не хотели даже тогда, когда узнали, что на какой-то товарищеской попойке он раскрыл свой псевдоним и назвался бывшим министром Временного правительства Николаем Некрасовым, вторым после Керенского лицом в государстве! Хвастался этим. Лишь донос какого-то московского командировочного, опознавшего думского деятеля, подвигнул на принятие мер. Многие его собутыльники, в том числе идейные коммунисты, знали про все, но махнули рукой: человек он полезный и работник отличный. А другие засели за доносы. Про него говорили: «Приемы обхождения подкупали добродушием, умел казаться искренним и простодушным». Он и следователя так расположил к себе, что тот не стал задавать ему бестактных вопросов и просто сказал: «Опишите свою жизнь». И Некрасов-Голгофский сочинил целый роман о муках странствия под странной с первого взгляда фамилией, выбранной намеренно, из христианских соображений. Дескать, в поисках истины каждый приходит на свою персональную Голгофу. Ну, или сбегает от нее «в деревню». Имя Керенского было одинаково ненавистно и красным, и белым. Прибить могли. Сочинение свое он назвал «Краткий очерк жизни Николая Виссарионовича Некрасова за время с начала империалистической войны до ареста 30 марта 1921 года». Благоразумно отмолчался о восхождении на политический Олимп страны.Он ведь изначально выучился — и отлично — на инженера-мостостроителя. Пополнил багаж знаний в Германии. Писал учебники, диссертацию. «Серьезный и умный преподаватель». Но не мог не пристать к «областникам» Сибири, требовавшим административно-политической самостоятельности своей родины. Не любил, как и доныне не любит сибиряк, столичных правителей, относившихся к Сибири, как к колонии. В политику пошел под влиянием революции 1905 года.

В Думе, куда он попал по спискам кадетов, занимался проблемами строительства, путей сообщения и финансов. Некрасов был докладчиком финансовой комиссии по железнодорожным и воднопутейским вопросам. Выступал с обоснованием строительства железнодорожных линий Тюмень — Омск, Екатеринбург — Курган. Иницитровал выработку плана сибирского железнодорожного строительства при участии местных общественных сил. Входил в состав Сибирской парламентской парламентской группы, и ничто его, кроме Сибири, не интересовало. Наверное, именно сближение с масонами разожгло его политические аппетиты. Как же, первые лица империи! Ну, и выдающиеся способности.

В «исповеди», написанной в ЧК, свое известное всем резкое разногласие с однопартийцем-кадетом Милюковым изобразил, как борьбу со взглядами буржуазных хищников и милитаристов. Столкновение с Керенским во время корниловского мятежа представил актом борьбы против авантюристов и диктаторов. В общем, много чего порассказал любопытного о внутрипартийной и думской жизни, о нравах царского двора. Не забыл подчеркнуть, что именно он самым решительным образом способствовал отречению Николая от престола и даже составил текст отречения и для Михаила, вследствие чего и была провозглашена республика. Не забыл поведать, что был чуть не единственным в правительстве, кто спорил с решением об аресте Ленина. Свое переименование и отъезд в провинцию пояснил полным разрывом с прошлым, глубоким осознанием правоты пролетарской революции и желанием начать принципиально новую жизнь. Как было этому не поверить, если сотни коллег по партии кадетов пошли под знамена вооруженной борьбы с Советской властью? Поступок Некрасова, по сути, совершеннейшая мимикрия, выглядел даже симпатичным. Никаких подозрительных «концов» здесь не увидели. Тот факт, что он состоял в руководстве российских масонов, что и Керенский был масоном, тогда никого особо не заинтересовал — масонов из числа руководящих большевиков в 20-е годы было достаточно. Сам Некрасов на это дело акцента не ставил. Так, милый пустячок и игра в мистику. Хотя связь была очевидная. Некрасов здорово выдвинулся в период противостояния Думы и царского правительства, во Временном правительстве занял посты министра путей и министра финансов, потом стал заместителем премьера.

А что до склоки с Милюковым, называвшим Некрасова предателем, то дело было в очевидном соперничестве столичного и маститого профессора и провинциального профессора-технолога из Томска. Некрасов, сын протоиерея, был из демократической среды. Монархия, как факт политической жизни, его не интересовала, а Милюков, как англоман, видел идеалом британское устройство. Раздражал его Некрасов. Достоверно известно: Некрасов настолько ужаснулся бардаку, увиденному на фронте (в 1916-1917 годах Николай Виссарионович, будучи товарищем председателя Думы и членом Особого совещания по обороне государства, возглавлял фронтовой санитарный отряд), что вступил в заговор по смещению Николая Второго. Вместе с ним в нем состояли многие капиталисты во главе с Гучковым, высшие офицеры русской армии, политики. И он был сторонником самых решительных действий. Он отлично схватывал положение, умел пойти ему навстречу, а затем обнаруживал и твердость руки. Практическая школа политики и зоркость глаза хорошо сочетались в нем с энергией и деловитостью…

Некрасов, несомненно, оставлял за собой две наиболее яркие фигуры первого кабинета — Керенского и Милюкова. По свидетельствам современников, нередко можно было услышать на заседании кабинета раздраженный и при этом совершенно беспомощный возглас премьера: «Зовите Некрасова, в этом только он сможет разобраться!» Ему нашептывали: «Николай Виссарионович, берите власть! Этот краснобай нас всех погубит!» Удобный случай отправить в политическое небытие «главноуговаривающего» представился в августе, во время корниловского мятежа. Существует такая версия этих событий. Лавр Георгиевич Корнилов по уговору с Керенским двинулся спасать Петроград от «большевистского засилья», свято веря в то, что это является великим благом для России. А Некрасов в частной беседе подтолкнул премьера к этому шагу, а затем публично осудил «мятежников». Еще более пламенно он требовал отставки Керенского, поскольку это «предотвратит вооруженное столкновение». Замысел был отмечен коварством: если бы Керенскому не удалось удержаться в кресле премьера, главой правительства автоматически становился Некрасов. Этой перспективы перепугались и правые кадеты, и большевики, и многие другие. Железную хватку Некрасова уже успели распознать. Керенский вывернулся и сохранил себе еще несколько месяцев политического существования — однозначно вредоносного для России. Кто знает, куда повернула бы история России, если бы в августе 1917 года власть перешла к талантливому, нечеловечески проницательному и цепкому, обладавшему мощнейшей политической волей Николаю Некрасову… Но Керенский мигом отправил его в генерал-губернаторы Финляндии.

Милюков и перед смертью трясся от злости, когда вспоминал Некрасова, молодого и успешного противника-соратника по партии. Некрасов, по его мнению, зашел слишком далеко, «цепляясь за колесницу временного победителя Керенского и сам свел на нет свою политическую карьеру, когда пришлось прятаться от достигнутого успеха». Милюков в этом был прав. Некрасов слишком тесно связал свое имя с Керенским, которого ненавидели в России повсеместно. Потому и стал «Голгофским», нырнув в политическое небытие. Лишь бы не вспомнили…

В 1918 году Некрасов перекупил документы мещанина Василия Андреевича Голгофского и растворился на российских просторах. Ну, это так образно говорится. Такого масштаба человеку раствориться можно было только постепенно. И только с помощью влиятельных товарищей по партии. Сначала он заведовал московской конторой Синкредсоюза, крупнейшего объединения сибирских кредитных товариществ, имевшего представительства в Европе, Америке, Японии, Китае. Потом, когда увидел тучи над головой (кооперативных банкиров тоже стали «экспроприировать»), отправился в Уфу, переместился в Казань. Он старший экономист отдела Наркомпрода, скоро уже заведует отделом казанской потребкооперации, избирается в правление Губсоюза. Хотя все это не могло не наводить следователей ЧК на мысли о круге провинциальных знакомств. Но Некрасов отказался назвать своих масонских и партийных товарищей, с которыми поддерживал связи. Вряд ли следователи были прекраснодушными мечтателями. Они понимали мотивы самых разных людей. Но наверху твердо помнили, что Некрасов не согласился с постановлением об аресте Ленина. К тому же он был прекрасным специалистом — и по мостостроению, железнодорожному делу, и по строительству кооперации. И следователь, желая попасть в тон ситуации в руководящих кабинетах Москвы, написал: «Принимая во внимание, что деятельность Некрасова Н.В. в Казани, по мнению ряда ответственных партийных товарищей Казани и центра, не поддается никакому сомнению в смысле положительного отношения к Советской власти… что за исключением некоторых, весьма незначительных мест в его показаниях (нежелание называть фамилии лиц, связанных с ним знакомством в целях ограждения их от неприятностей допросов и пр.), последние носят характер раскаяния бывшего кадета, убедившегося, что нет ничего среднего между реакцией и советвластью, и признавшего последнюю, полагал бы настоящее дело представить на распоряжение тов. Дзержинского». Уполномоченный президиума ВЧК, под наблюдением которого велось дело, приписал: «Я вел с Голгофским-Некрасовым ряд бесед… прихожу к убеждению в политической и общей целесообразности полного прекращения дела Голгофского-Некрасова, легализации б. министра путей сообщения Некрасова, освобождения его и использования его на хозяйственной работе». Дзержинский дело закрыл. А вскоре его пригласили к Ленину. Тот с порога спросил, чем бы хотел заняться тов. Некрасов. Бывший министр пожелал вернуться к кооперации, и вождь незамедлительно направил его в правление Центросоюза. «Мужик умный — будет работать с нами». Большевикам льстило, что один из «трех столпов» Временного правительства признал за ними историческую правоту.

 

Масон-масонище
Лет десять жизнь шла нормально. Он руководил отделом, управлением, входил в правление Центросоюза, заведовал кафедрой кооперативного института, писал научные труды. Вошел в колею нормальной жизни без политических интриг. И заслужил этим мемориальную доску. Но НЭП закончился, кооперацию стали свертывать, а Некрасова взяли под арест по делу «Союзного бюро ЦК РСДРП меньшевиков». И сослали на строительство Беломоро-Балтийского канала. Там требовался мостостроитель. Собственно, поэтому и завели «дело». Это был тип трудовой мобилизации нужных работников — дешевый и сердитый. Потом его сын вспоминал, что ни о каком конвое речи не шло, семья имела квартиру в Москве.

Он руководил особым конструкторским бюро по проектированию Беломоро-Балтийского канала. Это ОКБ располагалось позади ОГПУ в Москве. Там был большой магазин, а на пятом этаже размещалось бюро… В ОКБ со всей страны были собраны гидрологи, гидротехники, ирригаторы, мелиораторы для проектирования канала. «Нас ввели на самый верх, в огромный зал с паркетным полом, где легко размещалось 120 человек. Половина зала дортуар, койки с пружинными матрацами, а половина со столами. Нам объясняют, что мы попали в особое конструкторское бюро — ОКБ. Староста — старик-профессор созвал вновь прибывших и произнес им речь, в которой изложил техническую задачу. На стене висела карта с пометкой будущего водного пути. Старостой этим оказался бывший профессор Томского технологического института Николай Виссарионович Некрасов». Когда он переехал, как по эстафете, на строительство канала Москва-Волга, ему построили в Дмитрове отдельный двухэтажный дом, дали прислугу из заключенных, выделили автомобиль с шофером. На выходные он ездил к семье в Москву. Его досрочно освободили, дали крупный пост на канале, наградили в Кремле орденом Трудового Красного Знамени.

Но старая любовь не ржавеет. «Ленин простил, а Сталин нет» — так образно говорят про судьбу Некрасова сказители из числа краеведов. Но чекисты в 1939 году просто не могли пройти мимо «старого кадра», никуда не укрывшегося, гордо носившего советский орден. Его снова арестовали. Интересно, что расспрашивали на сей раз главным образом о его масонском прошлом. «Масонство было надпартийным, — утверждал Некрасов, — но всепроникающим». Кого там только не было! Народники, меньшевики, прогрессисты, националисты, даже большевики. С последними, Скворцовым-Степановым и Петровским, масоны вели переговоры о координации усилий еще в 1914 году. Масоны имели своих людей во всех сферах — журналистике, армии, университетах, банках, при дворе, в церкви, Генеральном штабе, литературных кружках … Милюкова, отказывавшегося войти в ложу, в конце концов выжили из Временного правительства. И Некрасов исполнял обязанности генерального секретаря Верховного Совета Великого Востока народов России, выступал с программными речами на съездах. Этот пост занимал и премьер Керенский. Влияние такого должностного лица было колоссальным. И опять вопрос: почему ушел Некрасов после Октябрьского переворота и от чести, и от ответственности вооруженной борьбы против большевиков?

За численностью ложи не гнались, приглашали только людей влиятельных. Общее число составляло 300-400 человек. Масонство, как отмечалось в аналитической справке департамента полиции от 2 января 1914 года «О распространении масонства в России», как тайная организация, работающая над ниспровержением существующего в России строя под прикрытием всевозможных обществ: просветительных, оккультных и благотворительных практически, неуязвимо для полиции, так как доказать преступный умысел в их действиях юридически невозможно. «Распространение влияния масонства не встречает никаких препятствий на своем пути. Конечные цели их скрыты, и само масонство осторожно. Лица, непосредственно ведущие борьбу с революционным движением, с масонским движением не знакомы, и, собираясь под прикрытием якобы заседаний всевозможных легализированных обществ, масонство, будучи тайным политическим обществом, может работать беспрепятственно».

Старого, теперь уже инженера — не масона, приговорили к расстрелу.

Удивительный человек был. Выдающийся политик, едва не свергший Керенского. Несомненный вор, утопивший Казанскую губернию и ее коммунистическую администрацию в махинациях. И классный инженер, на совесть делавший свое профессиональное дело.

 

Андрей КРЮЧКОВ

ОСТАВЬТЕ КОММЕНТАРИЙ

Прокомментируйте
Пожалуйста, введите свое имя