Казань, 1932

0
114

 

До сих пор в самом центре города, у Черного озера, стоит неприметное трехэтажное здание, совершенно лишенное каких-либо архитектурных «излишеств». Любой скажет при взгляде на него: «хрущевка». И будет прав.

 

Между тем это здание — бывшая резиденция одного из самых примечательных учреждений сталинской эпохи. Еще недавно его фронтон украшала таинственная надпись — ГОМЭЦ-32 (государственное объединение музыкальных, эстрадных, цирковых работников). Этот ГОМЭЦ был такой силы, что весь наркомат культуры получался простым «приложением» к нему. Он и стоял-то рядом с местом, где 70 лет располагался старый казанский цирк. Кому понадобилось во время очередного ремонта содрать надпись из лепнины, неясно. Возможно, кто-то предположил, что «цирковые» по старой памяти наложат руку на само строение и на участок под ним. Или этот кто-то посчитал надпись обозначением какой-то «электроцентрали» из 32-го года. Во всяком случае нынешняя молодежь слышит в этом слове ассоциацию с «гомесом» или даже жаргонным прозвищем секс-меньшинств. Народ пообразованнее вспоминает Дона Педру из сочинений Козьмы Пруткова

Во всяком случае, здесь был штаб отрасли. Здесь рождались интересные планы. И это было логично: объединение под одной рукой мастеров эстрады, вообще массовых зрелищ произошло по инициативе Центрального управления госцирков.

 

«Господин Развлекатель»

В Казани 6 ноября 1932 года ожидалось нечто небывалое — так, по крайней мере, писали газеты. Цирк «имени 8-го года АТССР» на Банном озере закрывал очередной чисто цирковой сезон и приглашал дорогую публику в «мюзик-холл». Так отныне планировали именовать старое привычное учреждение.

На первое представление ждали в гости джаз-банд Леонида Утесова, а с ним артистов обеих столиц. Казань всяких гастролеров видела, свой, лучший в Поволжье и даже во всей провинциальной России театр, имела. А там все ставили — оперы, балеты, оперетты, дивертисменты и даже страшилки-гиньоли. И раз завелись в Москве и Ленинграде «мюзик-холлы» на западный манер, то и Казань должна была, как «столица», свое заведение иметь.

Утесов не был невидалью, до революции он не один год отслужил в разных антрепризах, в разных городах, в разных жанрах и амплуа. Его очень многие и видели, и знали накоротке. 

«Утесов может закружиться в акробатическом пируэте. Это Утесов может под гитару сымитировать любого цыганского певца; это Утесов конферирует — всюду фигляр в лучшем и прекрасном понимании этого слова. И для Утесова нет больше горя, чем холодность публики».

Надо понимать, кем был Утесов в представлении казанских «циркачей», создавших местный ГОМЭЦ. Еще в 1923 году в саду «Аквариум» он провел шестичасовой моноспектакль — в одиночку! В спектакле «От трагедии до трапеции», как писали историки театра, Утесов показал себя как певец — эстрадный, опереточный, камерный; как танцор — балетный и эксцентрический; как дирижер — оркестровый и хоровой; как скрипач и гитарист; как рассказчик и куплетист; как клоун, жонглер и акробат на трапеции. Помнили по театрам миниатюр южных городов, по «Теревсату» — Театру революционной сатиры знаменитого Давида Гутмана. И все в первую очередь желали услышать «хит» 1929 года — песню «Гоп со смыком».

Конечно, публика даже после войн и революций не страдала потерей памяти и знала, что скетчи и музыкальные дивертисменты, как выражались обозреватели, существовали и до 1917 года чуть не в каждом ресторане, не говоря уже о театрах и клубах.Тогда тоже были эстрада, театр миниатюр, шутки, «обозрения», гротески… Но Утесов скрестил ужа и ежа: предлагал и революционный пафос, и блатную романтику, и «американское».

Новое заключалось в слове «джаз». Еще в 1926 году на концерте гастролировавших в Москве «Шоколадных ребят» — «негро-опперетте» — он заметил новый потенциал для эстрады и оценил силу «негрской музыки». На другой год он побывал в Париже — то есть в мюзик-холле. В сущности, он и сам много практиковался еще до революции в легких жанрах. Но западные представления с переодеваниями, роскошными декорациями, великолепными костюмами и электрическим блеском его потрясли. Музыканты играли, пели, танцевали, комиковали. Это ему особенно было по душе.

На родине, как он знал, еще в 1926 году появилось предприятие, называвшееся «Цирк MX», которое в 1928 году стало просто Московским мюзик-холлом. Когда его пригласили поучаствовать в представлениях ММХ, он с радостью согласился. Он понимал, что у нас просто джаз на американский лад не приживется. Но шоу «по мотивам джаза», сращенное с советскими агитрепризами, получит поддержку. Так появился коллектив «теа-джаза» — театрализованного джаза. Это называли потом еще «песенный джаз» — советская массовая песня в оболочке из джазовых мотивов. Мотором этого явления был Дунаевский. Они создали яркое обозрение «Музыкальный магазин». Это была первая российская постановка в духе американских шоу и европейских ревю.

Советские «деятели искусств» принимали за джаз, главным образом, западную популярную музыку, а именно американские танцы, популярные песни, sweetmusic (сладкая, приятная музыка). А джазовыми музыкантами считали тех, кто играл шимми, фокстрот, чарльстон, танго, пел веселые песенки или душещипательную лирику.

Утесов увидел, что можно «обаять» весь зал, если просто дышать в микрофон, говорить нараспев, без всякого вокала, полушепотом. Исполнительская специфика крунинга в том, что артист подает любую песню в интимной манере, создавая у слушателя ощущение, что он обращается персонально к каждому.

Идеи были простыми, но зажигательными. Например, выйти на сцену в образе поющего газетчика и пропеть новость из уголовной хроники Одессы, про бабушку, у которой налетчики «отобрали честь». Потом изобразить из себя говорящую тумбу, оклеенную иностранными газетами — нести какую-то тарабарщину и переводить эти тексты на русский в виде агиток-куплетов про империалистов.

Утесов как настоящий многосторонний артист объездил всю страну еще до революции и всякого навидался. Но он был также в Париже, служил в Москве. И московский «Аквариум», где Булгаков прописал свое знаменитое романное варьете, был не ровня казанскому цирку имени 8-го года со дня создания АТССР. Вот если бы в Казани снова случилась всемирная выставка 1909 года, когда в парке «Русская Швейцария» выстроили цирк на 3000 мест, где выступала труппа Комиссаржевской! Но в 1932 году у города уже не было «отцов», готовых поднатужиться ради гонораров «всемирно известным» борцам, циркачам и артистам и набрать кредитов в банках, да и самих коммерческих банков не существовало. Старый громадный казанский театр уже давно сгорел и был разобран. Залы Нового клуба и театра Розенберга отдали под оперу и драму. Увы, ни гонораров, ни достойных помещений не существовало. Даже достойная пресса не намечалась.

Местные критики и ревнители соцреализма — учителя и «наставники» рабочей и студенческой молодежи — поспешили скривиться: на улицах в центре города возле ресторанов и киношек и так было не протолкнуться. Граждане «в фасонных пиджачках и пестрых кепочках» в сопровождении напудренных девиц лезли к окошечкам администраторов театров с записками от режиссеров, артистов, редакций, костюмеров и т. п. Везде звучал фокстрот, а «Репертуарный указатель» реперткома предлагал бороться «с засильем дансинга, мюзик-холла и шантана». И вот вам! В Казани будет Утесов, который создал какой-то «Теа-джаз», на представления которого ломились в крупных городах страны.

Но Утесов не приехал. Дела его и Дунаевского шли в гору. Скоро появилось шоу «Под куполом цирка», на основе которого быстро сняли кинокартину «Цирк». А в 1937 году мюзик-холлы в Москве и Ленинграде закрыли — на 25 лет. Вероятно, неприкрытое восхищение перед американским стилем и двусмысленность шуток, скетчей, куплетов сильно не нравились властям. И программу, в которой остальным участникам отводилась роль «гарнира» к основному блюду, пришлось срочно менять: открытие мюзик-холла анонсировали в октябре, объявили, что все билеты распродали. Казанцы оказались сильно разочарованными.

Газеты в рецензиях не стесняли себя в выражениях. «Почти целиком выпали сценические номера за счет танца. Бледны пляски Спириной и Гурьева. Затасканные мотивы и бедные тексты песенок Мармеладова («Когда я был кролиководом»). Они режут слух и навевают скуку. Но декабрьская  афиша выглядела уже, как роскошное меню:

Сценический трансформатор, человек-молния, 20 ролей мужчин и женщин — Валентин Кавецкий!

Соло-фельетон Георгий Немчинский!

Соло на гармонике ФайзуллаТуишев!

Скэтч-фельетон Аделина Львова!

Японский артист Исатани, ксилофоны 3Кирос, летающая женщина Ставро, конферанс Амурского…

К сожалению, это выглядело как повторение «задов» дореволюционного массового искусства, как сборная «солянка». А в столицах в то же время могли поставить мощное представление — какую-нибудь «меломиму» про 1905 год в Москве, где рабочие и жандармы — клоуны, эксцентрики, акробаты — гонялись друг за другом по канатам и трапециям. Такой «сатирический памфлет» был пронизан аттракционами, клоунадой, куплетами, танцами, даже номерами с участием зверей и производил немалое впечатление. В Казани со средствами и постановщиками было не так густо, как в столицах, которым в 1935 году правительство отказало в валюте для покупки контрактов с зарубежными звездами. Потому все в конце концов и вернулось на круги своя. Но это, как ни странно, способствовало развитию своих талантов и программ.

 

Забавники ГОМЭЦа

Инициативы и планы «собрать в кулак» все культурные силы массовых мероприятий появлялись много раньше постановления правительства 1931 года. В разных городах создавались всякого рода «художественные тресты», объединявшие все театры, кинотеатры, цирки, эстраду, фотоателье и прочее — вплоть до зверинцев.

Руководящие бюрократы не любили, когда рядом с ними пропадали «даром» такие могучие художественные силы. Главное, силы эти были почти независимые, умеющие зарабатывать деньги, а не просить их. Надеть узду, пригрозить им пальчиком было затруднительно. Не менее важно было и то, что значительные деньги просто уходили в чужой карман.

Сильно подтолкнул дело случай с неким артистом по фамилии Кулявский, о проделках которого стране рассказала со всеми подробностями честная общественность. Но сначала конкуренты по ремеслу и «товарищи по цеху» написали куда следует, а именно: Кулявский — ростовщик, дает коллегам деньги взаймы на чудовищных условиях: за 200 рублей требует 2000 рублей залогу и 20% в месяц на сумму займа! А в 20-е годы состоял в товариществе по производству гуталина, да, слава Богу, прогорел. Откуда этот спекулянт брал деньги после крушения карьеры гуталинового короля, объясняли просто: слишком много зарабатывает и не хочет делиться заработком с союзом — «саморегулируемой организацией», профсоюзом…

Кулявский тоже не скрывал, что его заработок был раз в пять выше той ставки, которую ему предложили в союзе. «Не спорю, — сказал он следователям, когда его «отвели куда следует», — это и определило мои настроения. В том числе антисоветские». Была ли в действительности сказана последняя фраза, доподлинно неизвестно. Но после этого многие упорствующие индивидуалисты призадумались, и скоро идея ГОМЭЦа захватила их умы. Какая, в самом деле, могла быть в условиях советской жизни, частная антреприза? Однако от предприимчивости и изобретательности избавиться было не так-то просто…

 

 

Странная это была организация, как и сама затея, которую иначе как вздорной не назовешь. ГОМЭЦ объединял все музыкальные учреждения, включая филармонии и учебные заведения, всю российскую эстраду от Ялты до Владивостока. Сюда же входили балетные студии, театр чтеца, ансамбль красноармейской песни и пляски А.Александрова, театр «Женское творчество», зеркальные фабрики (!), завод осветительной аппаратуры. Но и это еще не все. В систему ГОМЭЦа входили зверинцы, увеселительные аттракционы в парках, все цирковые предприятия. Журнал «Крокодил» даже украсил свою обложку карикатурой, на которой был изображен орангутанг, облаченный во фрак и перебирающей струны арфы. Внизу стояла надпись: «Что это, зверинец или филармония?» Руководили ГОМЭЦом сменявшие один другого «назначенцы», фактически же хозяйством управлял начальник госцирков Данкман. И управлял превосходно.

С большим чувством юмора был человек. Когда его арестовали за покупку шапито в Германии, следователи попутно решили навесить на него и кучу других обвинений. И, не удержавшись, присовокупил к числу собственноручно написанных «признаний» и то, что он для подрыва мощи советского цирка отрезал слонам хвосты.

Куда делась эта великолепная организация — ГОМЭЦ? Рассосалась по иным подразделениям бюрократии, а предприятия и организации разошлись по своей прежней ведомственной принадлежности.

 

Радость играет, радость поет!

Казань в ту пору была и «нэповская», и социалистическая. НЭП не отошел еще в прошлое, а «соцгорода» жили в саманных бараках на тысячу человек, которые снабжали по принципу «нужности для строительства заводов». У авторов газетных репортажей, решивших оседлать романтику трудового героизма, выходило очень плохо. У поэта Зернита, к примеру, служившего в секретариате «Красной Татарии», ударник «авиастроя» Минуллин говорил рифмованной речью полную чушь:

— Радость играет, радость поет,

Наш силикат повезли на завод!

Имелось в виду, что силикатный кирпич из печей «авиакомбинатского» кирпичного завода повезли на строящиеся объекты и каменщики, сидевшие без дела, воспряли духом: пришел аккорд, хорошие деньги!

Евгения Гинзбург брезгливо поджимала губы в рецензии на стихи. «Пятерку» поставила только за пару строчек:

Мы превратили в горячие дни

Снежные зимние ночи.

Начальство, однако, аплодировало дарованию. И Зернита несло. Надо было «осваивать площадя» — создавать поэтический сборник полный вздорного текста.

Ленту дней на части разрывая,

Вздыбила ударность города!

Учетно-издательский лист сборника из «десяти поэтических букв» не дотягивал до авторского листа, до нормы, по которой можно было начислять гонорары и оплачивать их.

— Гуся за строчку! Вот сколько в старое время загребали литераторы! — Пеняли поэту старые наборщики.- А ты что? На рюмку водки и огурец не нащелкал!

Молодой автор, как модный «премьер, только отмахивался от критики. Лет ему было восемнадцать, и он уже печатался, лез во все щели на строительстве «авиакомбината» и соцгорода при меховой фабрике. Ведущий декламатор читал рифмованные предложения, которые были не стихами, а политическими лозунгами и воинскими приказами. Поскольку шло крупное социалистическое строительство, на объектах которого не хватало помывочных мест в банях, посадочных мест в столовых, весьма популярной становилась тема потребительской кооперации, призыва к селянину отказываться от спекуляции и поскорее вступать в колхозы.

Всякие рвачи и спекулянты

Продолжают проявлять свои таланты,

Стараются подорвать спекуляцией

Смычку с кооперацией.

 

Слушай команду: «Активисты! Кооперацию — вперед! Снижай, кооперация, накладной расход!

 

Пели хором какие-нибудь «кооперативные частушки»:

Кто не хочет пайщиком

Быть в кооперации,

Несет деньги на базар

— Служит спекуляции.

 

Чтобы с вас не драла шкуру

Нэповская нация,

Мужики, держите курс

На кооперацию.

 

Однако если учесть, что самым популярным развлечением молодежи были походы в городские сады и пулевая стрельба, не было ничего странного и в том, что активисты валом валили в цирки и в иные увеселительные места.

Газетные страницы были переполнены повествованиями о начальнике казанского эксплуатационного железнодорожного района товарище Холопове, принимавшем за взятки беглых кулаков, американце Корениусе, объездившем десяток гигантских строек со своей «фирмой», директоре «Пишмаша» (имени тов. Агамалы Оглы) Меркулове, пообещавшем переломать ноги Шакурову, уполномоченному наладить на заводе производство ширпотреба.

Темами песен и эстрадных номеров о новой жизни становились разные события вроде международного съезда рабочих-физкультурников, проходившего в «Саду строителей» «Эрмитаж». Английских физкультурников Флина, Гарви, Элиаса и Мастерса посадили в президиум. Сад развлекал публику слетом финударников, подписывавших крестьян на облигации госзайма. Отрабатывались рапорты кооперативной конференции Авиастроя. Ленинский сад был постоянно переполнен от восхода до заката. Кино «Ким» крутило боевик «Донья Жуанна» с Элизабет Бертнер и Вальтером Гилло в главных ролях.

«Кабинет литударника» в университете собирал советских писателей, отражавших новые, положительные явления сельской нови, а также перемены в индустриальном пейзаже. На стройки везли шевиотовые пальто, а крестьян местные сельсоветы радовали реквизициями за то, что без разрешения везли на казанские базары продовольствие. Только симфонические вечера под руководством Литвинова, собиравшие толпы слушателей в общественных садах и парках Казани, не желали смешиваться с хором славословий новой индустриальной жизни. Репертуар включал Моцарта, Чайковского, Бетховена, Глазунова, Римского-Корсакова… Музыканты были на хозрасчете.

Большое оживление в местную жизнь 1932 года вносили и газетчики. Они писали: «До революции при проклятом царизме обычной была практика, когда церковную новостройку осуществляли из кирпича разобранного старого храма. Чем не храм нового мира наш авиакомбинат?»

Впрочем, казанцев в 1932 году порадовали — грандиозными планами преобразования запущенного парка «Русская Швейцария» в ЦПКО, пока еще не Горького. От Троицкого леса до сада пединститута, располагавшегося тогда на территории нынешнего суворовского училища, должен был раскинуться новый центр рекреации и увеселения. Чего здесь только не замышляли! У Троицкого леса — показательный совхоз, площадки сельхозмашин, зоопарк. Немецкая Швейцария (Солдатский пляж) должна была принять базу ОСОВИАХИМА, тир, манеж. Сад Новиковой (обкомовские дачи, санаторий «Казанский») должен был стать метом для стадиона на 10 тысяч человек и спортивных сооружений. Под кладбищем должны были устроить круг ипподрома (старый план гордумы) с трибунами на склонах гор. Рядом с ним — водная станция, бассейны и купальни.

Не обошлось и без скандала. В конце 1932 года прошло громкое разбирательство над руководителями строительства Дома печати Ермолаевым и Шарафутдиновым, не только сорвавшими наполовину сроки плана, но и превратившими стройплощадку «в рынок», пользовавшийся всесоюзной известностью».

Одним словом — жизнь кипела!

 

Подготовил Иван Васильев

ОСТАВЬТЕ КОММЕНТАРИЙ

Прокомментируйте
Пожалуйста, введите свое имя