Казанские студенты

0
68

 

В Казанском университете в XIX веке был свой «Татьянин день» — 17 ноября. Были гимны и «вакхические песни» сочинения местных авторов. Ветераны передавали изустно мифологию и обучали технологии обращения с начальством и полицией. При случае важные господа оказывали друг другу услуги — как старые «казанские студенты».

 

В доброе, старое время — время эклог и баллад

Земляки, встречаясь в свете, расположенном за тысячу верст от волжских берегов, вспоминали, в каком заведении водка была слаще, а девки веселее. И каждый крупный чиновник гордился, если в юности сиживал за решеткой — по пьяному делу, за убеждения. На не отмеченных шрамами смотрели со снисхождением.

Чем же подпитывалась идеология «казанского студента»?

Правительство, учреждая университеты, понимало, в какой стране будет стоять этот «оплот цивилизации», и в видах ограждения молодого слабого растения от грубых нравов местных жителей придумало для него особую юрисдикцию. В первые годы его существования местные обыватели ходили под окна в дни заседаний ученого совета, как на спектакль: немецкий и русский лагеря не стесняли себя политесом и сдержанностью выражений — демократия и коллегиальность представали в полный рост! А когда, к примеру, студенты университета братья Лобачевские без спросу забрались во владения княгини Болховской, игуменьи Софии — в так называемую «Болховскую рощу», городская полиция, забравшая гуляк, была вынуждена передать их в руки университетской администрации. Ни одного члена университета не имели права подвергнуть заключению под арест и какому-либо взысканию без согласия ректора. Это поддерживало чувство независимости, развивало самомнение.

Стоит вспомнить и о так называемом «бурсачестве». На первый взгляд, все выглядело, как подражание дурной традиции германских университетов: пьянство, нелепые поединки, грубые ритуалы, вздорное «фрондерство»… Когда в 1839 году студенческую «лигу» графа Сологуба поместили под домашний арест и быстренько убрали из университета, никому в голову не пришло вступиться за молодежь. Пили, дебоширили, били фонари, дрались в кабаках — поделом! Но никто не поддержал и строгого предложения полиции отдать молодежь в солдаты. Обошлись «домашними мерами».

В своих проделках молодежь заходила весьма далеко. Юный Лобачевский, как рассказывают университетские предания, на спор скакал верхом на корове чуть не у главного входа в университет, прыгал через «козла» — профессора, спускавшегося по лестнице.

Одно время, в период его ректорства, компания студентов повадилась гулять на свадьбах. Пристраивалась в какой-нибудь Покровской церкви к чужому венчанью и потом, «на плечах» процессии, добиралась до угощений. Одна из вылазок закончилась столкновением с полицией. Студенты разобрали поленницу, и только дежурная команда гарнизонного батальона скрутила молодцов. Что воспоследовало за этой безобразной выходкой? А ничего! Самых «горячих» ректор посадил в карцер и тем закрыл вопрос: полиции говорили, что те давно уже под замком и, стало быть, не могли быть участниками драки.

 

«Долго нас помещики душили!» 

Излишне говорить, какой поворот в головах совершил расстрел крестьян в Бездне в 1861 году. Университетская публика была в шоке. И родилась мысль устроить панихиду по невинно убиенным. Только при распущенной и ленивой провинциальной полиции можно было так — почти не таясь, проделать этот фокус. Вся затея с Куртинской — по тогдашнему прозванию Арского кладбища — панихидой удалась на славу! Речь Щапова уложилась в 3 минуты — как из пушки.

Следов потом, как ни искали, не обнаружили. Полицмейстер Витте застал на кладбище только сторожа.

Дальше — больше. После того, как некоторые из студентов посмели наперекор общему мнению коллег явиться на бал в Дворянское собрание, где как бы отмечалось «подавление бунта», в университете в « курилке» вывесили прокламации против этих личностей, с которыми перестали здороваться. Далее по университету и городу стали разгуливать молодые люди с подписными листами в пользу пострадавших в Бездне. К профессорам подходили, как с ножом к горлу, требуя не только денег, но и подписи! Хирург А.Н. Бекетов, дед поэта Блока, к примеру, отказался. Булич получил свой серебряный рубль обратно чуть не в лицо — за просьбу не афишировать. Двуличие части наставников хватало и на «солидарность» со студенческими настроениями, и на «возмущение» мужицким своеволием.

Отношения с педагогами развивались по законам дурной прогрессии. Используя существовавший в среде профессоров и преподавателей раскол, студенты требовали удаления некоторых из них. Студенты всерьез вообразили себя «корпорацией» после того, как начальство разрешило некоторые вольности. В университете отменили форму, и его коридоры заполнились сюртуками, косоворотками, шароварами…

Инцидентов было много. Они, откровенно сказать, и не прекращались никогда со времен Лобачевского. Но крупные, на идейной почве, пошли с 1850-х годов. Студенты дерзили, отпускали волосы, нарушали форму одежды. Манеры их непоправимо испортились, когда валом повалили «поповичи» из семинарий.

Бурсаки, как известно, были большими бузотерами. Между дворянскими салонами, куда разночинцев не пускали, и студентами началась война. В 1855 году дрались с офицерами, срывали с них погоны, после чего те вынуждены были уходить из полков. Через год остановили карету сестры местного жандарма Ларионова и плюнули ей в лицо — за то, что по ее наущению какого-то мальчика, имевшего неосторожность сказать либеральную фразу, выкинули из университета.

Еще пуще разгорелись страсти осенью 1861 года, когда споры с начальством дошли до стадии мелкого хулиганства. Студенты зашли очень далеко, требуя избавить их от слушания лекций некоторых университетских ветеранов, отставших от жизни и науки. Дошло до того, что студенты ворвались октябрьским вечером в квартиру инспектора Янишевского. Статский советник Стендер, исполнявший после князя Вяземского должность попечителя учебного округа, признавался, что носил в кармане револьвер из боязни студенческих оскорблений.

Университет тогда закрыли, поставив в его коридорах роту солдат. И особая комиссия, вроде согласительной, выработала общие для университетских «корпораций» условия. 1862 год прошел спокойно — внешне. Но фактически жизнь ушла в «подполье». И там вырос настоящий кружок иллюминатов — с такой строгой конспирацией, внутренним уставом, что его даже Герцен похвалил. Внешне это был большой «кружок» историко-филологического факультета, почти официально собиравшийся в «курилке» главного здания. Там шли дискуссии, собиралась студенческая «черная касса», работал читательский абонемент и — раздавалась нелегальная литература. Никто в его дела не вмешивался.

Рядом с шумным сборищем существовали узкие по составу собрания некоей «Избранной рады». Там речь шла о связи с Москвою, Петербургом, творились иные подпольные дела. И проходили эти встречи в квартирах, которые студенты снимали в нынешнем Профессорском переулке, носившем тогда странное название — Анютин хвост. Здесь было место кутежей, собраний, укрывательства разных личностей. В знаменитой «веранде», полудачном летнем домике, находили приют совсем «недостаточные». Сюда-то и заявились весною 1863 года, в разгар польского восстания, эмиссары его центрального комитета.

 

Польская интрига 

Полякам пришла в голову мысль поднять восстание в разноплеменном Поволжье, хорошо помнившем Пугачева. В Казани радикальным студентам эмиссары из польского Ржонда представили план: «Забрать Казань очень легко. У казарм стоит по двое часовых. Стоит только убить этих, и спящие солдаты не услышат, как из казарм унесут ружья. Затем выпустить из тюрем арестантов. 

Е.Н. ЧИРИКОВ

Забрать казначейство, арестовать губернатора». В Казань прибыл посланец к заговорщикам — с прокламациями, деньгами, револьверами, «предписанием» захватить город. Правда, денег было всего 400 рублей, а 14 револьверов были разных систем. Потом согласились, что в Казани, где было уже 1500 солдат, дело начать невозможно. Приходилось рассчитывать на малое — на возмущение в Спасске. Нужно было обезоружить тамошнюю роту, раздать ружья крестьянам и двинуть их на Ижевский завод, откуда и обрушиться на губернскую столицу с 30 тысячами войска. Подбирая кадры для путча, поляки не могли пройти мимо настырных и беспринципных соискателей всяких выгод. А таковые тоже объявились — в лице студента Ивана Глассона. Как только ему наплели, что уже собрано 12 тысяч рублей для провианта, что завербовано лицо, готовое дать 2 миллиона на развитие дела, Иван сообразил, что на этом можно заработать: написал анонимные доносы архиерею и губернатору, а сам отправился в главную контору III отделения в Петербург. Оттуда в Казань полетели депеши.

Всех поляков и студентов, разумеется, разоблачили и посадили под замок. Да они и не скрывали особо свои планы, трепали языками на всех вечеринках, ходили на лед Казанки под самый Кремль «учиться стрелять». Они были уверены в своей неуязвимости.

Что, собственно, могла предъявить комиссия? Кто-то с кем-то был знаком, что-то там читал, передавал еще кому-то, с кем-то выпивал, певал и пр. Однако поляков — 4 человека — расстреляли при большом стечении казанской публики после Троицы 1864 года на лугу между современным парком Горького и Немецкой Швейцарией (Солдатский пляж). А 17 студентов еще три года ждали своего приговора. Ждали весьма комфортно: одни возились в огороде, другие ремесленничали, третьи музицировали, лекции друг дружке читали, ходили в Батуринские бани, книжные магазины, храмы. Писали жалобы на прокуроров. Часть сидельцев просто «утекла» из тюремной церкви за границу.

В августе 1867 года арестантов привели под конвоем в уголовную палату окружного суда для чтения приговора. «Бунтовщикам» дали по три года поднадзорного житья «на родине» — государь простил молодых людей.

 

Вне закона чести 

Большинство студентов сильно нуждалось. И подрабатывало в судах, типографиях, уроками, переводами, статьями. В казанской среде было в конце 1880-х гг. два ярких имени: Сараханов и Чириков. Сараханов трудился в «Казанском биржевом листке» — составлял литературные, театральные, музыкальные обзоры. В короткое время заработал репутацию яркого и острого критика. Чириков вел «Дневник обывателя» в «Волжском вестнике» и тоже составлял обзоры — выгребных ям, больниц, извозчичьих бирж, рынков. Предметы были такие и в таком состоянии, что других слов, кроме ядовитых и резких, Чириков не находил. За это его неоднократно привлекали ко всякого рода ответственности, грозили свернуть шею в темном переулке, выслать к черту на кулички. Вот они-то и стали закоперщиками, как выражались в то время, знаменитой сходки казанских студентов 1887 года.

Теперь эту историю разные ученые излагают по-разному. Одни искренно, с придыханием: 350 участников! «В защиту попранных прав наших университетов» 99 человек исключили! Всех их — в тюрьму! В шею из Казани, под надзор полиции! Ульянова — в Кокушкино, в ссылку! И беседы его с приставами, как «лыко в строку», вворачивают: «Стена, да гнилая. Ткни и развалится!»

К.С. САРАХАНОВ

Другие смеются: вся сходка — 39 человек. Никакого ареста — задержание для выяснения, без протокола. Быстро установили, что Ульянов в числе главных крикунов не числился, хотя и был братом казненного. На трибуну рвались 12 человек, остальные 27 стояли в сторонке. Утром 5 декабря 1887 года все студенты разошлись из участка по домам. И написали заявление «об изъятии из числа студентов» университетскому начальству, поскольку при поступлении дали обязательство «не состоять… не принимать…» Но никто не знает, как бы поступило университетское начальство, особенно с теми, к кому полицейские не предъявили никаких особых претензий. Полицмейстер рекомендовал 12 активным студентам — участникам сходки — покинуть город. Остальных спрашивал, что они намерены делать. Ульянов ответил, что поедет в родовое имение в Кокушкино. Это был его выбор, а не ссылка по распоряжению властей.

Что же, кроме «попранных прав русских университетов», было в подоплеке сходки? В начале декабря 1887 года студенты обнаружили в своей среде тайного осведомителя полиции — некоего Милонова. Такие личности в изобилии водились в революционных кружках, куда проникали все, кому не лень. Студенты были разные, но «стучать», выражаясь по-нынешнему, считалось невозможным и у левых, и у «белоподкладочников». И вот вдруг всплыло, что в учащейся среде орудует тайный осведомитель. Все этого, казалось, только и ждали. Сразу составился «трибунал» под руководством известного казанского журналиста и студента-юриста Константина Сараханова, писавшего дерзкие литературные обозрения для «Казанского биржевого листка». Подозреваемого допросили, заслушали свидетелей, подтвердивших, кроме прочего, и то, что университетская администрация знала про это, а наутро 3 декабря гектографированный приговор уже видели на заборах и столбах Казани. Его читали рабочие Крестовникова, Алафузова, обыватели, торговцы. Милонова изгнали из студенческой среды и поставили «вне закона чести». А вечером стало известно, что «судьи» арестованы. И в актовый зал под руководством Чирикова устремились возмущенные студенты. Центральными фигурами всего этого водоворота событий были, конечно, Сараханов и Чириков. Если о ком и говорили, то о них. Если кто и вызывал пристальное внимание и раздражение полиции и руководства университета, то именно эти «литераторы» — Сараханов и Чириков.

Чириков впоследствии стал большим писателем, но отдал симпатии белому движению, почему и получил от Ленина записку: «Уважаю Ваш талант, но вынужден буду арестовать». Чириков не сомневался в том, что «казанский студент» Ульянов осуществит свое обещание, и уехал в эмиграцию. Не переставал удивляться, как такой непредставительный господин, как Ульянов, стал диктатором России.

Сараханов, выехавший в Нижний Новгород, впоследствии закончил университетский курс и получил диплом, степень кандидата прав. Но предпочел карьеру журналиста. Оказался в Саратове, где стал лучшим газетным критиком, редактором, а потом и хозяином «Саратовского листка». Обозрения из его газеты перепечатывали столичные издания. В 1917-1919 гг. работал в Тюкалинске, городке Омской губернии. Был председателем городской думы, председателем уездной земской управы, комиссаром Временного правительства. Отклонил предложение Сибирского Омского правительства о службе в должности министра печати.

Когда красные войска дошли до Тюкалинска, его арестовали и осудили к трем месяцам лишения свободы в концлагере с последующей ссылкой. Протокол заседания ЧК подписал сам знаменитый товарищ Кедров. Умер в тюрьме.

 

Костя-пират 

Однако не та была фамилия — Сараханов, чтобы просто так прекратить свое существование на литературном поприще. 

У Константина Сараханова был сын, Константин Константинович, который оставил по себе немалую память и светлое прозвище «Костя-пират». Он трудился на Колыме, в составе знаменитого «Дальстроя». Руководил приисками. Получал ордена. Долгие годы слыл грозным полубогом в округе, по площади равной небольшому европейскому государству. В его беспредельном и бесконтрольном владении находились люди и природа: оловянные рудники, золотые прииски, угольные шахты, лесные разработки, все виды транспорта и связи и лагеря, лагеря, лагеря заключенных. Бывшие зэки вспоминали: «Когда на прииске появлялась буквально упавшая с неба (у него был свой самолет) фигура Сараханова, одетая в нагольный полушубок, подпоясанный широким красным кушаком с болтающимся на боку маузером, в папахе, заломленной на торчащих во все стороны черных кудрях; когда эта фигура, с утра полупьяная, шагала размашистым шагом по прииску, изрыгая звероподобным рыком матерщину, когда за ним, почтительно отстав на два шага, семенили и забегали по сторонам всех родов «шестерки», готовые по первому знаку владыки кинуться избить, связать, отнять что бы то ни было, — тогда местным вольным, полувольным и заключенным жителям оставалось только одно: шепотом передавать друг другу информацию — Костя-пират приехал!»

Это был могучий мужчина, красавец, брюнет, с черной вьющейся и огромной шевелюрой. Правильное смуглое лицо украшали большие, слегка навыкате, глаза, обрамленные широкими густыми бровями. За какой-то сверхжуткий, выходящий за все рамки произвол Костю-пирата отдали под суд. Но ворон ворону глаз не выклюет. Он отделался легким испугом — назначением с дальнего «севера» Колымы на ближний — в ведение еще более знаменитого генерала Панюкова, любимца Берии. И сидел у него скромным начальником строительства рудника «Юлия».

Много строк воспоминаний о его художествах оставили бывшие у него в подчинении заключенные-геологи. Он волею судеб оказался в центре интриги, сгубившей не одного корифея. Еще до войны знаменитый геолог Сибири Эдельштейн сделал прогноз о бесперспективности юга Красноярского края для промышленных разработок. Но когда в 1945 году чекисты нашли в Берлине семь мешков геологической документации о несметных сокровищах этого юга, то сразу же в геологических и окологеологических кругах карьеристов возникла группа, сумевшая внушить Берии мысль о новом Клондайке — по части золота, меди и прочего, что обычно обещает «рог изобилия». Начались нагнетание страстей и погром всех, кто требовал экспертизы. В таком круговороте нелегко было уцелеть, но Сараханов выжил. И остался в памяти не только как самодур, но и как автор известных стихов и, как доказал колымский литератор Бирюков, автор гимна колымских лагерников — песни «Я помню тот Ванинский порт». Таковы повороты судьбы.

«Я помню тот Ванинский порт» — популярная народная песня времен СССР, которую иногда называют гимном колымских заключенных. Время написания точно не известно. Колымский сиделец А.Г. Морозов утверждал, что слышал эту песню осенью 1947-го, и датирует ее 1946-1947 гг. (строительство Ванинского порта было завершено 20 июня 1945 г.). Приписывалась (и самоприписывалась) целому ряду авторов, в том числе репрессированным поэтам Н.Заболоцкому, Б. Ручьеву и даже расстрелянному в 1938 г. Б.Корнилову. Магаданский литератор А.Бирюков подробно исследовал вопрос авторства песни и с большой убедительностью доказал, что ее автором является Константин Константинович Сараханов. Песня названа по имени порта в пос. Ванино, на Тихоокеанском побережье. Порт Ванино был пересадочным пунктом для этапов заключенных, следовавших на Колыму. На станции и в порту Ванино происходила перегрузка заключенных из эшелонов на пароходы, следовавшие в Магадан — административный центр треста «Дальстрой».

Подготовил Иван ЩЕДРИН

ОСТАВЬТЕ КОММЕНТАРИЙ

Прокомментируйте
Пожалуйста, введите свое имя