Мэр Дьяченко был голова!

0
200

Сергея ДьяченкоОбозревая историю Казани, немногие сознают, что в ней были события, которые действительно покончили со средневековьем. К ним относится, скажем, появление водопровода, после которого прекратились пожары, истреблявшие полгорода. Другое, не менее значимое, — постройка железной дороги. За это достижение городская дума постановила назвать привокзальную площадь именем городского головы Сергея Дьяченко. И установила бюст его в аванзале управы. Так сильно откликнулись благодарные сердца казанцев. Многим ли своим руководителям горожане такие памятники поставили? У нас есть Лебедевский — «каменный» — мост через Булак, отстроенный городским головой Лебедевым частично на свои средства. Есть также улица Бондаренко: в его долгое правление город очень сильно отстроился. Может, Исхаков со временем сподобится.

Железная дорога сегодня представляется естественным атрибутом. Никто не вспомнит, какой борьбы стоило решение этого вопроса, как задыхался город без нее.

 

01

 

Седло купца Сайдашева

С 60-х годов XIX века началась в стране железнодорожная лихорадка, уничтожавшая прежние представления о времени и пространстве, преображавшая экономическую физиономию громадных пространств. Рельсы вышли к Нижнему Новгороду, к Саратову, Сызрани, Царицыну — все ниже устья Камы. С середины 70-х годов пошли толки о строительстве магистрали за Урал. Развернулось соревнование городов за рельсовый путь. Александр II поначалу утвердил проект Нижний — Казань — Пермь … Казанцы по этому поводу в 1875 году устроили пир на весь мир, иллюминации, гулянья. Но война с турками 1877-1878 годов на время отодвинула строительство. В следующее десятилетие хорошо сыграли уфимцы.

Решение Комитета министров, постановившего в 1884 году тянуть магистраль на восток империи через Самару и Уфу, грозило задвинуть Казань в разряд заштатных губерний. Торговля задыхалась без круглогодичного транспорта, а чинуши в Петербурге отмахивались: чего возить-то будете? Вам и по Волге нечем торговать.1

Как часто бывает в истории, вопрос был решен усилиями одного сверхэнергичного человека. Сергей Дьяченко потом рассказывал про это в стиле веселого приключения.

Он совершенно справедливо полагал, что переиначить министров может только государь. И решил записаться на аудиенцию к нему. Но министр внутренних дел сказал, что о представлении государю нечего и думать, потому что это возможно только для чинов не ниже четвертого класса, т. е. действительного статского советника или армейского генерал-майора. Дьяченко занимал пятую «позицию» — просто статского советника.

Он, однако, не отчаялся. В Казани перед отъездом Дьяченко взял письмо-рекомендацию от местного владыки к матери Александра III Марии Александровне, покровительствовавшей женскому образованию, сиротским приютам, богадельням и пр. Как представитель интересов женского образования, Дьяченко сделал визит министру народного просвещения Делянову и договорился о представлении вдовствующей императрице. Даже 50 рублей не пожалел на роскошный букет! Но — увы! Государыня не выразила желания как-то особо хлопотать за казанского голову. Несолоно хлебавши Дьяченко отправился восвояси.

Только через год правдами-неправдами Сергей Викторович добился включения в список представляемых государю. Генерал Пашков, дежурный при императоре, посоветовал встать в самом конце шеренги. Так было больше шансов, что царь не отделается стандартными фразами, а задаст содержательный вопрос. И Дьяченко блеснул. Пашков развел руками: «Я много лет состою дежурным при особе Его Величества, но не помню ничего подобного при представлениях!»

«Государь занялся со мной так, — вспоминал потом Дьяченко, — как я не ожидал. Он очень долго расспрашивал меня о Казани, почему я вышел из судебного ведомства и прочее. После надлежащих ответов на все эти вопросы я, наконец, начал приводить в исполнение свою желанную, задушевную мечту — стал говорить о дороге. Император слушал меня внимательно, и во взоре его я видел все более и более участия и одобряющих выражений. Государь пожал мне руку и сказал, что он непременно удовлетворит желание казанцев».

Буквально на крыльях влетел на другой день казанец в приемную начальника кабинета Его Величества действительного тайного советника Петрова, который должен был представить вопрос правительству. Но на сухого и скучного господина горячая апология казанской дороги не произвела никакого впечатления. Он уверен был, что Казань и без того находится при выгодных условиях грузового передвижения: около нее Волга, Кама, Вятка, Белая. Да и что, спросил он саркастически, возить вы будете по железной дороге? Что дорога «даст заработок населению, крайне бедствующему от недородов хлеба, поднимет экономический быт края», он и слушать не хотел.

Чтобы лично слышать, какие мнения будут звучать на заседании Комитета министров, Дьяченко подкупил швейцара министерства путей сообщения и проник на стеклянный «фонарь» в потолке зала. Лежал там и слушал. Никто, конечно, не выступал против воли государя. Но Сергею Викторовичу стало ясно, какой оборот примет вопрос в недрах правительства. Министр путей сообщения Губбенет, председатель Комитета министров Бунге были настроены против казанского направления. И могли одними только требованиями дополнительных проверок, наведения справок совершенно заволокитить дело.

Но Дьяченко не был бы Дьяченко, если бы заранее не вызнал адреса всех влиятельных петербуржцев, когда-то связанных службою или родством с Казанью. В Петербурге проживала генеральша Слезкина, муж которой когда-то служил в Казани начальником жандармского управления. Используя это давнее знакомство, Дьяченко каждое воскресенье обедал у Слезкиных, где встречался со многими важными лицами, в том числе и с генералом Черевиным, служившим при дворе, собутыльником царя. Он узнал, что Черевин хороший верховой ездок и любитель верховых лошадей. Это обстоятельство навело его на мысль о красивом, причудливом седле казанского купца А.Я. Сайдашева, которое было на казанской выставке 1890 года и своею оригинальностью привлекало общее внимание знатоков, посетителей выставки. Дьяченко немедленно выписал это седло из Казани и просил Черевина принять его на память доброго приятного знакомства. Генерал был тронут до бесконечности любезностью казанского городского головы. Причудливое татарское седло не замедлило вскоре проявить свою магическую силу. В Гатчине около дворца стоял верховой конь Черевина. Император Александр III, проходя с Черевиным мимо, заметил седло и спросил генерала, откуда он такое седло добыл.

— Мне подарил его казанский городской голова Дьяченко.

— Разве он еще здесь?

— Да.

— Что он делает в Петербурге?

— Хлопочет о железной дороге на Казань.

Тогда государь немного задумался и, когда они вошли с Черевиным в покои дворца, взял лист бумаги и написал на нем Черевину: «Скажи Дьяченко, что я на днях положу самый благоприятный конец его хлопотам. Он непременно поедет домой с дорогой».

 

Дело о пропавшей иконе2

29 июня 1904 года пропала икона Казанской Божьей Матери. Расследованием, а потом и судом руководил Сергей Дьяченко.

Пропажа иконы взбудоражила всю страну и обсуждалась на самом высоком уровне, вплоть до императора Николая II. В томах дела масса писем и телеграмм от таких людей, как председатель совета министров Столыпин, министр юстиции Щегловитов, министр внутренних дел Хвостов, директор департамента полиции Виссарионов, член государственного совета, камергер двора князь Ширинский-Шихматов, московский генерал-губернатор Гершельман, князь Оболенский, начальник московской сыскной полиции Кошко, великая княгиня Елизавета Федоровна, церковные иерархи…

Пропажу святыни обнаружили ранним утром 29 июня 1904 года. Дверь в храм была взломана, церковный сторож Захаров связан. Исчезли две иконы: Казанская Богоматерь и Спас Нерукотворный. На ноги тут же была поднята полиция, и по горячим следам похититель был быстро найден. Им оказался Варфоломей Чайкин (известный еще как Стоян), крестьянин двадцати восьми лет, рецидивист и специалист по церковным кражам. В 1903 году он похитил из Спасского монастыря в Казани митру и другие церковные вещи, в Коврове из кладбищенской церкви — ризу с иконы, в 1904 году совершил кражи в Рязани, в Туле (тогда была похищена риза с иконы Казанской Богоматери стоимостью 20 тысяч рублей), в Ярославле. Причем самих образов он не крал, а лишь сдирал с них ризы. И на этот раз он утверждал, что драгоценности и оклад образа продал, а саму икону расколол и сжег в печи.

325 ноября 1904 года начался судебный процесс. На нем было шесть подсудимых: сам Чайкин-Стоян и некто Комов — виновники кражи, церковный сторож Захаров, которого подозревали в соучастии, ювелир Максимов, обвинявшийся в содействии и скупке золота и жемчугов с икон, сожительница Чайкина Кучерова и ее мать Шиллинг, которых обвиняли в укрывательстве виновников кражи и похищенных ценностей.

Примечательно, что Чайкин на предварительном следствии отрицал уничтожение икон. Но сожительница, ее малолетняя дочь и мать показывали, что видели, как он разрубал иконы на щепки и сжег в печи. При обыске в печи были действительно найдены 4 обгорелые жемчужины, загрунтовка с позолоты, 2 проволоки, 2 гвоздика, 17 петель, которые, по показаниям монахини-свидетельницы, находились на бархатной обшивке иконы. По показаниям Шиллинг, пепел от икон был брошен в отхожее место, где и был найден полицией.

В итоге Чайкину дали двенадцать, а Комову — десять лет каторги, Максимову — два года и девять месяцев исправительных арестантских отделений, Кучеровой и Шиллинг — пять месяцев и десять дней тюрьмы. Захарова оправдали. Однако поиски иконы и проработка других возможных версий продолжались. Оклады обеих икон найдены так и не были.

 

Путешествие из Москвы в Казань

 

4За выпускное сочинение по астрономии Александру Ивановичу Герцену, которому в марте этого года  исполнилось двести лет со дня рождения, присудили от Московского университета серебряную медаль. На него имели виды профессора и кафедры. Он сам, надо полагать, не без удовольствия воображал себя на лекторском месте — перед молодой и пылкой аудиторией, которую потчует единственно здоровой, как сам говаривал, пищей: естественными науками, проверяющими любую фантазию. Вышел бы славный профессор. Но отсутствие у полицейских чинов терпения и желание лавров за разоблачение бунтовщиков и заговорщиков круто переменили обстоятельства жизни Александра Ивановича и прямо толкнули в стан политической оппозиции, сделали его в итоге страшным заграничным пропагандистом.

Властям тогда не нравился сам факт существования «неслужащих» — каких-то праздных, материально обеспеченных, болтливых, кипятящихся молодых людей, полных либеральных идей. Полиция внедрила в их круг своих агентов, но ждать публичной и саморазоблачительной выходки не стала и ускорила события. Однажды молодые люди перепились, дурачились, танцевали мазурку и, как всегда, спели по обычаю хором известную в Москве песню выпускника университета Соколовского:

Русский император

В вечность отошел,

Ему оператор

Брюхо распорол.

Плачет государство,

Плачет весь народ,

Едет к нам на царство

Константин-урод.

Но царю вселенной,

Богу высших сил,

Царь благословенный

Грамотку вручил.

Манифест читая,

Сжалился творец.

Дал нам Николая, —

с… подлец.

Ее во многих кружках тогда под вино и пиво исполняли, и никто из властей особенно этим не огорчался. Некий отставной капитан Скарятка, платный агент и провокатор, прибившийся к студентам, решил действовать, объявил собутыльникам, что выгодно продал лошадь и пригласил к себе, обещая выпивку. Все поехали. Вино лилось рекой, и хозяин предложил еще раз спеть крамольные куплеты. Посреди концерта в комнату ворвались тогдашний полицмейстер Цынский с кучей своих подчиненных. Полиция искала внешний повод запутать в дело как можно больше людей, которых желала выпроводить из Москвы. В первопрестольной свирепствовали пожары, сознавшиеся в поджигательстве имели наглость публично объявить себя жертвами пыток, и полиция была, как никогда, зла.

Сразу не получилось. Но русскую полицию трудно оконфузить. Через две недели арестовали 25 человек — «соприкосновенных» делу праздника. У Соколовского нашли письма Сатина, у Сатина — письма Огарева, у Огарева — еще чьи-то… Добрались и до Герцена.

«И при малом утучнении», как выразился один чиновник, оснований было более чем достаточно. Дерзостное порицание «режима в форме песни», «разбитие» бюста императора Николая Павловича истолковали как покушение на авторитет государства. Ни Герцен, ни Огарев не присутствовали на вечеринке, но их привлекли к делу о «несостоявшемся, вследствие ареста, заговоре молодых людей, преданных учению сен-симонизма». В тюрьме Герцен пробыл девять месяцев, после чего его приговорили к ссылке по службе — в Пермь, для предотвращения в будущем возможности «расположения ума к противным порядку мероприятиям». И у нас появилось одно из лучших художественных описаний «путешествия из Москвы в Казань», как оно примерно проделывалось в продолжение пятисот лет — так тогда определяли возраст Казани — многими тысячами людей.

 

Он выехал из Москвы 10 апреля. И ехал «безостановочно»: жандарму-сопроводителю приказано было делать не меньше двухсот верст в сутки. Все бы ничего, но только не в начале апреля. Дорога была покрыта льдом, водой и грязью. Подвигаясь к Сибири, она становилась хуже и хуже с каждой станцией. Первый «путевой анекдот» случился в Покрове. На местной речке Шитке был ледоход. Лошадей на станции забрал товарищ министра внутренних дел…

 

5Когда подъехали к Казани, Волга была во всем блеске весеннего разлива. От Услона до Казани надо было плыть на дощанике, река разливалась верст на пятнадцать или больше. Перевоз остановился, множество телег и всяких повозок ждали на берегу. Жандарм пошел к смотрителю и требовал дощаника. Смотритель дал его нехотя, говорил, что лучше обождать, что неровен час. Жандарм торопился, потому что был пьян, потому что хотел показать свою власть.

Герцен вспоминал: «Установили коляску на небольшом дощанике, и мы поплыли. Погода, казалось, утихла, татарин через полчаса поднял парус, как вдруг утихавшая буря снова усилилась. Нас понесло с такой силой, что, нагнав какое-то бревно, мы так в него стукнулись, что дрянной паром проломился и вода разлилась по палубе. Положение было неприятное; впрочем, татарин-перевозчик сумел направить дощаник на мель».

Какой-то крестьянин подплыл к ним на комяге-долбленке, спросил, в чем дело, и заметил:

— Ну, что же? Ну, заткнуть дыру да, благословясь, и в путь. Что тут киснуть?

Дощаник был казенный, и татарин повторял:

— Ну, вот потонет, что мне будет! Что мне будет!

Герцен его утешал, говоря, что ведь и он тогда с дощаником потонет.

— Хорошо, коли потону, а как нет?

 

Мужик и его работники заткнули дыру всякой всячиной; мужик постучал топором, прибил какую-то дощечку, потом, по пояс в воде, помог другим стащить дощаник с мели, и скоро вплыли они в русло Волги. Река несла свирепо. Ветер и дождь со снегом секли лицо, холод проникал до костей, но вскоре стал вырисовываться из-за тумана и потоков воды памятник Иоанна Грозного. Казалось, опасность прошла, как вдруг татарин жалобным голосом закричал: «Тече, тече!» — и, действительно, вода с силой вливалась в заткнутую дыру. Они были на самом стрежне реки, дощаник двигался тише и тише, можно было предвидеть, когда он совсем потонет. Татарин снял шапку и молился. Жандарм бранился и обещался на берегу всех исколотить.

Герцен упивался остротой переживания и приободрялся цитатою «…quid timeas? Caesarem vehis» — «Чего ты боишься? Ты везешь Цезаря». Через четверть часа они были на берегу подле стен Казанского кремля, продрогшие и вымоченные. «Я взошел в первый кабак, выпил стакан вина, закусил печеным яйцом и отправился в почтамт». Было это через две недели, как выехали из Москвы.

 

Материал подготовил Андрей КРЮЧКОВ

ОСТАВЬТЕ КОММЕНТАРИЙ

Прокомментируйте
Пожалуйста, введите свое имя