Молодость должна отбушевать

0
43

Всесветное горе, Weltschmerz, не волновало еще умы людей и не было модным занятием тех, кому нечего было делать. О меньшей братии не было еще толков. Культурный слой заботился только о себе и смотрел вверх, а не вниз. Чему удивляться, если молодежь вовсю соревновалась в подвигах плотской любви и кутежах.

 

В 1914 году, в самое предвоенное время, в Казани проснулся интерес к творчеству плодовитого и знаменитого писателя Петра Боборыкина.

 

Петр Боборыкин — бывший казанский студент, оставивший чуть ли не единственные записки и о казанских студенческих нравах дореформенной поры, и о своем пребывании в Дерптском университете, пришедшемся на время знаменитого скандала, когда казанский студент Зарин проломил стену немецкого высокомерия и спеси ударом ремня с пряжкой по физиономии грубияна, отказавшего в сатисфакции русскому дворянину. Таково было решение немецких корпораций: выставить русских на «фершис», то есть бойкотировать, оскорблять, не разговаривать и не принимать вызовов на дуэли, — в ответ на отказ славян принимать средневековые условности немецкой студенческой жизни. Так эту старую историю, опубликованную еще в 1864 году, рассудили в 1914-м, в канун войны. Но Боборыкин изложил более извилистый сюжет, с большим количеством смыслов.

«Боборыкиным» передовые российские писатели и революционеры ругали «безыдейных» литераторов, погруженных в бытописательство. Они и вправду «возвышенную идею», «проповедь» представляли кучей характерных деталей — вроде засаленного воротника, нечесаных волос, бесцеремонной и небезопасной жестикуляции носителя «идеи». «Эфирное создание» тоже не могло избегнуть общей участи и с аптекарской точностью раскладывалось на ингредиенты, составлявшие житейскую подкладку женской души. В целом он характеризовал приверженность той или иной «линии» как «мундир» — англоманство, либерализм, консервативность, «народность». Смеялся над золотым шитьем бюрократа, крагами «спортсмена», зализанным пробором англомана, бородой народника…

Боборыкина один из современников сравнил с записной книжкой. Этим он и интересен: сообщал цены, названия предметов, давно вышедшие из обихода, воскрешал людей, о которых никакой другой памяти не осталось. Особенно это касалось устройства жизни в Остзейском крае — внутренней, почти автономной «Германии в России». Тамошние немцы были особенной ветвью германского племени и сильно противоречили немцам других губерний Российской империи. Они были потомками воинства и духовенства Ливонского ордена, населения городов, куда до Петра Великого не пускали на житье автохтонов, впоследствии — Курляндского герцогства, Прибалтийских губерний. Эти бароны составляли немалую часть русского офицерского корпуса, особенно морского, который должен был вести армию против германцев в 1914 году. Этим и были любопытны. В России тогда фактически существовали «внутренние» Армении, Греции, Болгарии, Польши… Кавказ управлялся и жил по воле родовой аристократии и норме тысячелетнего обычая… Такое вот было любопытное сообщество, эта «тюрьма народов».

 

«Когда немцам однажды передали, будто бы русское правительство заложило остзейские провинции у заграничных банкиров, они воскликнули: какая нелепость! Закладывают имения, земли, но где слыхано, чтобы кто закладывал свою голову и свои глаза!»

 

Зарисовка Бобырыкина очень любопытна и потому, что дает возможность сравнить некоторые существенные стороны «европейского» и «русского» университетов, не стершиеся и до наших дней. Он и записал в свой «блокнот» для будущих времен эту историю. А потом сочинил неплохой роман «В путь-дорогу!»

 

Море водки не поглотило их

К сведению, заграница для подданных «имперникеля» — Николая I — была долгое время запретным плодом. Потому, когда после смерти царя ограничения для выезда в «Европу» были сняты, а заграничный паспорт подешевел в 100 раз (!), туда «кинулись все, кто только мог». В сравнении с предшествующим временем в 60-е годы за границу ехало больше «всякого шляющегося народа». Наряду с искателями развлечений и наслаждений за знаниями, главным образом в университетские города, отправлялись и «работящие русские». Но часто ехали сразу за тем и другим — в поисках настоящей жизни. До того эту потребность удовлетворяли поездкой в «прибалтийскую Европу» — как потом в советские времена. Так поступили и Боборыкин с товарищами, первоначально насидевшиеся досыта в отечественном Казанском университете.

Самых серьезных и трезвенных в «Акчуринской казарме» — ныне «Джузеппе» — опытные товарищи со старших курсов предуведомили: «Вас не медицине выучат, а такой дьявольщине, что в мозгах повреждение сделается». И сделали наставление: «Доколь ты не будешь выпивать полштофа, ты пакость, а не студент». Инспектор Ланге, рыскавший по театрам и трактирам в видах надзора за поведением, с порога как отрезал: «Помимо меня ничего не может произойти!» И велел состричь кудри, носить только форменную одежду и не шляться в питейные заведения. Две характерные страсти владели местным обществом, в которое входили студенты: карты и театр.

«Большие здесь претензии в городе. Все Париж из себя представляют. В театре все дают — и оперы, и балеты, а уж как дают!» Общество делилось на театральные партии. «Этуаль» одной партии, Стрелкова, была звездой Макарьевской ярмарки, где восторгала купцов и демократов топотом «толстенных ножищ» при исполнением «кубинского болеро» — качучи». Поклонники другой, более субтильной Прокофьевой были франты, не обладали большой физической мощью, и потому их в театре захлопывали и затопывали. Доходило чуть не до драк.  

Местное общество, которое наводняли «салонные студенты», занимал вопрос: поджимает ли ногу под себя жена начальника губернии, когда принимает визитеров, или не поджимает? Поскольку вела себя без натуги и говорила без раздражения и снисходительно, умозаключали: поджимает! «Туземные фешенебли» лениво обсуждали, сколько ковриг хлеба съедает в день та или иная дама.

Скучающие девицы имели обыкновение «держаться в танце за кавалера, пока волнение груди не достигнет высшего предела», то есть до 10 туров вальса. И уверяли, что поневоле занимаются вздором, а «на дне ея души хранятся разныя сокровища».

Кроме «салонных студентов» в узких французских панталонах, были и другие, которые носили засаленные халаты и зубрили анатомию. Большей частью они происходили из Сибири. Про них Боборыкин сделал вывод: «Их было мало, но море водки не поглотило их». Они были далеки от помещичьего сына Петра Дмитриевича, но он в конце концов свернул на их тропу. Учеба на камеральном разряде юридического факультета по своей абсурдности превосходила другие факультеты. Замышленное как курс воспитания всезнающего государственного чиновника, оно включало в программу право, технологию, всеобщую историю, статистику, зоологию и еще Бог знает что. Соответственно, профессора и преподаватели относились к участию в этом деле как к чему-то постороннему и несерьезному. Только Бутлеров и технолог Киттары, спроектировавший завод Крестовникова, да еще кое-кто были на высоте. Естественно было ждать, что серьезный студент Боборыкин кинет взор в сторону других университетов. Ему присоветовали Дерптский университет, куда русские стали ездить за образованием вместо заграницы. Выходило и ближе, и дешевле.

Казанцы здесь появились еще со времени Магницкого, изгнавшего из нашего университета в Дерпт профессоров Перевощикова, Эрдмана, Бартельса (друга будущего французского короля Луи-Филиппа) и др. В Дерпте работал и знаменитый Клаус, открывший в Казани рутений. К нему Бутлеров и Киттары написали рекомендательное письмо. И молодежь тронулась в немецкое ученье.

Был на памяти и какой-то кружок 1839 года, который завели в Казани с подачи бывшего дерптского студента графа Сологуба, обучившего кое-чему старшекурсников. Молодые люди фехтовали, митинговали, пили вино, а потом по славному дерптскому обычаю шли бить уличные фонари. Это и стало причиной исчезновения казанской «корпорации», а вовсе не «наступление царизма на автономию университетов». Отсутствие известий о жизни кружка наводит на мысли об уголовно-административном финале его деятельности, который летописцы славного университета постарались стереть из официальной памяти.

В трактире при въезде в Эстляндию Боборыкину и компании дали поднос с кильками, сыром в виде колбасы, с тмином и другими специями, моченую свеклу, ряпушку, поставили самовар — theemaschine. Постлали чистое белье в просторной комнате. Засыпая, казанцы сделали вывод: страна здесь более цивилизованная, чем Козмодемьянск, где в трактире они с селянкой проглотили четырех тараканов и двух пауков. Это их одушевило.

 

Попойки землячеств

Немногочисленный, но горластый казанский кружок прославился на день основания университета. После общего «Гаудеамуса» студенты разбрелись по парку, собрались землячествами и начали попойку. Русские сперва сидели в своем «гроте» прилично. Но по мере того, как пустели корзины с пивом, узлы галстуков и пуговицы сюртуков ослабляли свое действие на молодые организмы, и скоро зазвучали нестройные хриплые хоры. Более многочисленные поляки еще раньше отыграли свои краковяки и вырвасы, стараясь одолеть немцев, методично выкладывавших очередной куплет «Крамбамбулей». Как только те попытались на последнем издыхании выложить про монахов, которые пьют жженку в утешение измен неких дев, волжские грянули: «Татарин татарочку положил на лавочку…» Пришелся к месту и дерптский студент, симбирец Языков, напереводивший кучу немецких застольных стихов. Наградой были рукоплесканья и смех. Немцы, мало что понявшие в «лавочках» и «жеребенках», орали что-то невразумительное и зычно смеялись. Ходуном ходил и весь университетский сад на горе: местные кабаки продавали в этот день не менее 5000 бутылок пива, не считая дешевых виноградных «гравесов» и крепких картофельных «арак».

Потом, в корчме Zum weissen Rosz, где между молодыми «фуксами»-первокурсниками разных корпораций принято было «срывать шкандалы», разгорелось нешуточное и бессмысленное разбирательство, которое закончилось так же внезапно, как и началось. И «вшивые немцы», и «вшивые русские» готовились к предстоящему майскому курсовому «комершу» — годовым собраниям корпораций, к которым накрывали пышные столы, куда приглашали руководящую «головку» землячеств из шаржиртеров и филистров — «набольших» старшекурсников и уже выпущенных из университета прежних вождей, годами живших после того при корпорациях и их кассах. В общем, это были циклопические попойки, входившие почетной строкой в университетский артикул. Университет был хозяином города. Местный жандарм ходил на доклад к ректору. Полиция не смела окоротить буянов в микроскопических фуражках. А купцы и владельцы пивнушек выписывали на «пуф» — на запись и веру напитков на сотни рублей. Требовалось только «кавировать», то есть найти ручательство богатенького студента.

В таковые и попал с пылу с жару бывший казанский студент Боборыкин, наследник богатого имения и просто «денежный мешок». Ему ничего не стоило отдать на пропой сотню-другую, но не нравилось заигрывание с немцами. Однако «кауцию-ручательство» лавочнику дал. К назначенному часу, как и ожидалось, явились первые гости от корпорации «Тевтония» — сплошь пьянь. Только после истечения некоего срока, положенного немецкими приличиями, пришли пить-гулять другие, «принципалы», которые ломались. И «принципалы» прочих корпораций.

Все шло в соответствии с заведенными в германских университетах ритуалами. Пили, говорили кудрявые тосты, пели в очередь свои застольные песни. Через какое-то время, очутившись в траве у ручья, уже лобызали друг друга.

Пили обычно до утра — пунш, коньяк, грог… Русская корпорация «Рутения» покупала расположение немецких коллег, потому как должна была скоро председательствовать в «конвенте», имевшем влияние на ректора и магистрат. Однако касса «Рутении» была хронически пуста. В немецких корпорациях состояли сотни членов, даже в польской было полторы сотни, а в русской чуть больше 20 человек. А председательство требовало расходов на угощения «конвентов», вечеринки, представительство. Грянул спор молодежи и руководства русской корпорации. Как водится, наружу вышли все болячки и вопросы, которые держали под спудом.

Перво-наперво вносители средств потребовали убрать от общего стола и кассы тех, кто отучился и продолжал болтаться без дела в Дерпте. Эти «филистры» объедали корпорацию, требовали денег на поддержание «политики» — совместных с немцами попоек. Им оказывали кредит — беспроцентный и пролонгированный, в то время как прочие члены «Рутении» получали заем на обременительных условиях.

Россияне признавали за средневековыми условностями университетской жизни достоинства. Однако старожилы свели дело к личностям, и Боборыкину ничего не оставалось, как дать повод к ссоре. Последовал вызов на пистолетную дуэль с признанным вожаком Лукусом, результатом которой стали пулевые ранения и признание за новичками права голоса. Они им воспользовались и вышли из корпорации бурсаков, создав свой кружок, где пьянству уделяли внимание постольку-поскольку как неизбежному злу и атрибуту студенческой жизни. Все устроилось как нельзя лучше. До того момента, как разгорелась всеобщая свара между немцами и русскими.

 

«Дайте мне честное слово»

 

«Филистр — это тот, кто выслушал все «фахи» и штрихнулся из буршей. Филистр может выходить не на рапирах, а на пистолетах. Немцы все паукируют на гиберах». (Образец жаргона русских студентов Дерптского университета.)

 

Вообще многое в ливонских городах забавляло и удивляло русских. Ректор, пожимая руку новичку, требовал: «Дайте мне честное слово, что исполните в святости все, что закон и добродетель требуют от питомца науки!» И вручал матрикул — зачетную книжку студента. Пополнение, дав «честное слово», рассаживалось по пивным и погружалось в двухгодичный кнейп-пирушку. Только потом начинали интересоваться собственно специальностью. Накачивание пивом для многих и составляло университетскую жизнь и самое теплое воспоминание о молодости. Оно да еще дуэли на рапирах задерживались в памяти. Об отличниках гуляки говорили: «Aber sie haben denganzen tschemoday ausgepact» («Чем хуже и скорее кто жует пищу, тем больше ее извергает»).

В подражание исторической родине остзейцы, составлявшие большинство студентов, и онемеченные эсты и латыши создали в Дерпте пять корпораций студентов. Они подчинялись своим сводам правил и «набольшим» уполномоченным-шаржиртерам. Между администрацией и молодежью соблюдалось умилительное немецкое единомыслие. Когда студенты собирались устроить пьянку-гулянку, они писали о том уведомление на имя ректора и представляли имена поручителей, отвечающих за порядок и благочиние. За час до полуночи педели-инспекторы являлись в квартиры и разгоняли молодежь. И только что нещадно дравшие глотки буяны смирно собирали свои вещи и отправлялись на боковую. Так же чистили педагоги и пивные. Выпивка в глазах начальства была вполне приемлема, но за целомудрие оно сражалось нещадно. Уличенному в регулярных походах к женщинам легкого поведения или любителю адюльтеров грозило исключение. Это не мешало, конечно, студентам. Немцы, к примеру, в русскую Пасху доставали правдами-неправдами мундиры чиновников и забивали до отказа русские церкви. Для них это было театральное представление и возможность похристосоваться с девками.

«Чухонец» было тогда прозвище не для эстонца, а для прибалтийского немца. Туземцев из латышей и эстов сторонились даже их соплеменники, вышедшие в люди, до такой степени стыдились и скрывали свою прежнюю принадлежность, перенимая у немцев все мелочи — и хорошие, и дурные. Коренных жителей считали за существа чуть более развитые, чем домашний скот. Про это подробно и без ужимок пишут даже такие передовые деятели, как хирург Пирогов. Вот где корень прибалтской нелюбви к русским — в спеси, которую они переняли от бывших господ. И в полном сознании своего ренегатства, вторичности своей «европейскости». Кстати сказать, по-эстонски русские и татары имели одно и то же название.

Изумляли после Казани русских студентов своеобразные немецкие обычаи, которые со времен средних веков были как законы. Один немецкий «чухонец» в первый день пребывания Боборыкина в Дерпте сильно рассмешил новобранцев на ниве науки из Казани. Он был педелем-инспектором и как только заметил русских студентов, волокущих большую корзину с пивом, выступил из тени дома и строго заметил, что таскание корзин с пивом по городским улицам запрещено университетскими правилами. Незаконно! Ослушников ожидает замечание, с которым будет ознакомлен ректор. Вот если в экипаже, тогда пожалуйста! И стороны мирно разрешили недоразумение. Наших соотечественников страшно развеселила апелляция к закону по столь ничтожному поводу. Край управлялся своими провинциальными законами, ландтагами, ландратами и т. п. Даже деньги были провинциальные, кожаные и картонные квадратики вроде визиток. Губернские власти имели право выпускать эту монету — она была не свыше двух рублей и ниже 50 копеек.

Впрочем, достоинства немцев признавали. У них нельзя было явиться на экзамен «со своими билетами». В Казани было принято, чтобы билеты изготавливали сами студенты, ну они и делали два комплекта, распределяли, потом каждый подходил «со своим» в рукаве.

И другое было. «У немцев что хорошо? У них на попойках никаких ругательств. А в России как подопьют, так и дебош устроят. А тут как ты ни пьян, а все-таки с тебя отчет спросят. На другой день за каждое слово ответишь». Над рапирными дуэлями, исключавшими какой-либо серьезный урон, тем более смерть, русские смеялись, но находили в них дисциплинирующее начало. «Я как из России приехал, — вспоминал один автор в своем мемуаре, — дернул ленту на боку одного нашего бурша: что у тебя за… ? И ввернул словцо. И все окрысились, реприманд закатили — оставь свои русские привычки, ты не в кабаке с мужиками, а с благородными буршами находишься!» И пригрозили дуэлью.

Боборыкин угодил в такую стычку. Его, богатого барина, которого в Казани в университете уважали, обозвали «бессмысленным куском мяса» — как первокурсника-«фукса» и критика корпоративной жизни, в которую студентов вместе с их кошельками искусно вовлекали прожженные пропойцы и руководители русской корпорации «Рутения». Даже то, что на дуэлях он крепко, до крови, пофехтовал с двумя паукантами-дуэлянтами, не спасло: ему вручили «цвета родной провинции» — ленты на грудь и шапку «ландсмана»-старшекурсника. И облепили со всех сторон, как присоски. Кроме того, каждый член корпорации обязан был добровольно объявить свой «капитал», поступления из дому и платить в общую кассу 10% от него. Корпорация была хорошей системой для неимущих и праздных паразитировать на товарищах, особенно на богачах — пристойной и беззастенчивой одновременно. Однако, случалось, и помощь подавала тому, у кого не было денег на доктора. Правда, о том, чтобы выписывать «толстые журналы», финансировать чьи-то умственные способности там и не заикались.

 

«Ни аза в глаза»

Студент Петр Зарин, которого здоровенный немец спихнул с тротуара, конечно, как вполне мирный обыватель ничего не смыслил в пистолетах и рапирах. И только хорохорился, форсу задавал, стращая: «Не хочет немец сатисфакции — его уконтентую». В смысле, добавлю здравомыслия в его башку. И так широко о том раззвонил по пивным, что наутро пришлось, собравшись с моральными и физическими силами, в сопровождении двух бурсаков для свидетельствования, идти на квартиру, где проживал «тевтонец». Тот был наготове и вышел навстречу с двумя приятелями. «Зачем ты, Купфершмидт, не даешь мне сатисфакции?» — «Ты, русский, на фершисе, и тебе не положена сатисфакция». Имелось в виду, что нарушители «комана»-закона объявлялись париями, с которыми можно было не считаться вне университета.

Зарин, хоть и миролюбивого был нраву — по завершении учебы стал священником, рассвирепел. Приблизившись к немцу, он вытащил из-под полы пальто кожаный ремень с пряжкой и со всего маху «звякнул «тевтонца» в самую рождественскую часть». Детина, вдвое больший Зарина, взвыл. Пряжка чуть не вышибла ему глаз.

По существу, русская бурсацкая корпорация не выдержала «искуса» — жить немецким средневековым обычаем, к тому времени почти упраздненным в Европе. Корпорация «Рутения» по русскому обычаю пропилась до дна, накопила долгов и должна была по уставу «конвента» объявить что-то вроде «банкрутства». Участие в «конвенте» требовало денег на представительство, то есть попойки. Чтобы предупредить это, а также перспективу «разкассирования» членов «Рутении» по другим корпорациям, придумали, что немецкий «коман-закон» не отвечает запросам русских студентов, почему они и хотят упразднить корпорацию и создать русское общество со своим уставом. Предчувствуя реакцию немцев, просили о помощи могучих поляков, которых боялись немцы. Но те как отрезали: добывайте свою свободу сами!

Немцы перестали вступать с русскими в разговор. Третировали их. Они могли явиться на студенческую вечеринку «диких» — вильдеров, не признававших корпораций и их законов, и, усевшись перед самым кругом танцующих, делиться друг с другом своими наблюдениями над присутствующими дамами в такой форме и так громко, что терпеть их присутствие оказывалось невозможно.

 

«Фаддей Булгарин, подгуляв, едко подсмеялся над профессорами и университетскими порядками. Поднялась буря в стакане воды. Начались корпоративные совещания о том, как защитить поруганное публично Фаддеем достоинство университета и студенчества. Порешили преподнести Булгарину кошачий концерт. С лишком 600 студентов с горшками, плошками, тазами и разною посудою выстроились перед домом и, прежде чем начать концерт, послали депутатов к Булгарину с объяснением всего дела и требованием, чтобы он во избежание неприятностей кошачьего концерта вышел к студентам и извинился в своем поступке».

 

Боборыкин захандрил и вернулся в Россию, в Московский университет. Провел пять лет за партой и в лаборатории. Перевел учебник химии, пристроил его в петербургское издательство через знаменитого казанца, химика Зинина, к которому было рекомендательное письмо. Завел быстро растущий круг знакомств в издательском, литературном, научном мире столицы. И скоро принялся за пьесы, беллетристику. И даже неважно стало, приобрел ли он какой-либо диплом, проучившись семь лет в двух университетах. Он стал профессиональным литературным работником, издателем, редактором.

Сочетая ремесло художника с руководством журнальным делом в качестве редактора-издателя «Библиотеки для чтения», Боборыкин стал писателем, зарабатывающим на жизнь исключительно литературным трудом, отчасти даже поневоле, после того как весной 1865 года этот журнал потерпел финансовый крах, а имение, заложенное в банк его редактором-издателем, в ту пору крупным землевладельцем, пошло с аукциона в возмещение накопившихся долгов. Но одного имения не хватило, и у Боборыкина еще в течение двадцати лет сохранялся дополнительный стимул к интенсивному литературному труду, хотя об этом, как и о понесенных материальных убытках вместе с утраченными привилегиями дворянина-землевладельца, писатель не очень жалел, поскольку потери лишь подтолкнули его к тому, что он и сам считал делом жизни. С долгами Боборыкин разделался только в 1886 году, тогда же достиг признания и как беллетрист, издав первый 14-титомник собственных сочинений. О расплате с кредиторами Боборыкин на склоне лет вспоминал с заметной гордостью, о своих же творческих успехах писал скромнее. Читая мемуары Боборыкина, трудно сказать, чем он больше тогда гордился. Умер он в 1921 году в Швейцарии, куда отправился доживать перед самой мировой войной.

 

Андрей КРЮЧКОВ

ОСТАВЬТЕ КОММЕНТАРИЙ

Прокомментируйте
Пожалуйста, введите свое имя