На подмостках и за кулисами

0
78

 

Что такое была казанская эстрада перед Первой мировой войной? Знаменитая цыганская певица Занда, много гастролировавшая в нашем городе, обладавшая низким контральто, говорила по поводу артистов сцены: «Проучишься несколько лет, плату за учение будешь вносить. Голос тебе «повысят», станешь обыкновенным сопрано, как сотни и тысячи других, — кому ты тогда нужна будешь! Всю жизнь пропоешь хористкой или в провинциальных труппах будешь работать, а это такая тяжелая судьба, какой никто тебе не пожелает. А как исполнительница цыганских песен, ты готовая певица с характерным репертуаром, хорошим исполнением, да еще твой возраст, — публика тебя на руках носить будет». Ее слова были чистой правдой.

 

Я скрипочку имею. Ее я не жалею  

«Вчера, 7-го января, несколько обновили репертуар постановкой переводного фарса «Становись в очередь»: муж, зять и жених изменяли своим женам и невесте и, конечно, была настигнуты на месте преступления, но масса quiproquo, происходящих на этой почве, заставляли публику неудержимо смеяться». В этом представлении антрепризы Табенцкого, гостившей в Казани в 1913 году, весьма важную роль играл хор. В частности, хористка Татьяна Разуваева, «вбивавшая» своим альтом «гвоздь» морального приговора в рой легкомысленных сопрано, ни на срепетовку, ни к вечернему представлению в ресторан «Яр» не явилась. Подмену выполнила заслуженная этуаль труппы Екатерина Зорич — ей было не впервой. Хористка не пришла потому, что находилась в Шамовской больнице. В эту больницу свозили со всего города опившихся, отравившихся, залезших в петлю.

Как выяснилось, накануне девушки-хористки, числом до пяти, пили чай и ели пирожные у своей подружки. Той несказанно повезло, и она решила закончить артистическую карьеру — то есть кочевую жизнь с одного конца России на другой. Варвару Невзорову, поступившую в хор прямо из городского училища Алексеевой, взял под свое просвещенное покровительство адвокат Кузнецов. Он незадолго до того оскандалился на весь город, потребовав от суда отвода женщин-адвокатов. Коллегия адвокатов, которая не решила к тому моменту этот щекотливый вопрос, дала острастку своему члену и потребовала от него отказаться от мужского шовинизма. Крепко выпив с ресторане «Биржа», где сиживали судейские и другие служилые люди, Кузнецов указал на юную хористку из «представления», присланную в кабинет, и провозгласил, что берет отныне на себя заботу о ее дальнейшей судьбе и обещает вывести юное создание на подмостки другой, серьезной и ответственной жизни. Из общежития хористок в «даче Новиковой» Варвара быстро съехала в номера «Бристоль» на Большую Проломную улицу — прямо против Государственного банка и Купеческой биржи. И не преминула при первом удобном случае представить товаркам доказательства своего нового положения. В понедельник, после того, как артистка отошла от воскресных представлений, закончившихся далеко за полночь, к ней в номера явились девушки из хора. Варвара обещала порядочное угощение. Однако перед тем познакомила их с «ретирадным местом», украшенным дивной фаянсовой вазой английской работы, обок с которой стоял чугунный резервуар с выдвинутым маховым колесом для накачки воды. На двери, прямо против глаз «восседающего», была приколота памятка с рисунком, категорически воспрещавшим «позу орла» на дорогом и хрупком приборе.

Девицы не рискнули воспользоваться широким жестом хозяйки. Только погладили ладошками кафель стен и медную ванну. Удобства гостиничного номера превосходили опыт, приобретенный в общежитии хористок. Театральные же «скворечники» Панаевского и прочих садов Казани, Васильева, иных мест вообще оставались за рамками разговора.

Восторги возросли до высокой степени, когда им показали действие колонки системы Лепнера. Из крана лилась горячая вода. Сразу же образовалась очередь на прием ванны. Гигиенические процедуры над тазиком в общей кухне «дачи Новиковой», как и походы в общие бани на Булаке, давно надоели.

Скандалы в этом месте были обыкновенным делом. Пьяные ухажеры осаждали квартиранток. Полиция совала нос чуть не круглосуточно.

Один случай был особенно возмутительный: в одиннадцатом часу вечера к хористке Востриковой ворвался помощник околоточного Швайковский и потребовал паспорт. Блюститель порядка был изрядно пьян. На крик явились соседи, хозяин квартиры Миллер. Хористка жаловалась, что полицейский обзывал ее проституткой, требовал, чтобы она взяла желтый билет. Девушка пошла по «присутствиям» с жалобой. Но управы на грубияна не нашла. Тогда она купила кухонный нож и набросилась на Швайковского. Большого вреда из этого столкновения не вышло. Суд был снисходителен к девушке. Полицейский надзиратель Панаевского сада Перский хорошо отозвался о преступнице и критически описал нравы посетителей театра и ресторана. Но общих порядков это не переменило.

Неудивительно, что девицы, не первый год таскавшиеся в провинциальные гастроли, утерявшие надежду пробиться в первоклассные хоры частных опер и императорских театров, видели в покровительстве денежного мешка хороший шанс хотя бы на время отдохнуть от «обозной жизни».

Поход в «Бристоль» привел одну из хористок, ростовчанку Разуваеву, к нервному пароксизму. Последние годы она терпела одну неудачу за другой. Все ее порывы оборачивались провалом. И она не могла более держать себя в тисках. Затворившись в каморке, девушка переоделась в лучшее платье и, запершись в «нужном чуланчике», проглотила уксусную эссенцию. В ту пору многие травились уксусной эссенцией. Ее скоро обнаружили и свезли в Шамовскую больницу на «карете Строкина» (так некоторое время именовали машину скорой помощи, приобретенную на средства попечителя больницы).

Много ли можно было заработать на этом поприще?

Музыканты и певицы (в народе называемые «арфистками», «арфянками» или «хористками») получали от антрепренера мизерную плату 15 рублей 30 копеек в месяц, а остальные деньги на прожитье должны были заработать за счет «заказных» песнопений и «приглашений» в отдельные кабинеты.

 

Декольте до аппендицита 

В сезон 1910 года в Казани объявился антрепренер барон Энгельгардт-Стоянов. В труппе, кроме самого барона, который играл роли фатов, были талантливая инженю Трефилова, опереточная героиня с очень хорошим голосом Хрущева, приятный «простак» Андреев-Трельский. Но все остальные артисты и артистки производили впечатление случайных, малоопытных людей, набранных из литературно-драматических кружков, беглых гимназистов и пропившихся студентов, занятых до первой денежной выдачи.

Пятнадцатого апреля открылся сезон. Сбор был полный, но успех — сомнительный. После пяти-шести спектаклей стало ясно: пахнет полным провалом. Энгельгардт-Стоянов мечтал работать в Казани до половины июня, затем переехать в Воронеж, но сборы катастрофически падали. Дело заключалось в том, что бок о бок с деревянным летним театром в саду Панаева была открытая сцена. Там выступали шансонетки, куплетисты, клоуны, фокусники, акробаты, борцы и балерины. Билеты продавались на отгороженные места. Помимо этого, каждый, кто купил входной билет в летний сад, мог, стоя за невысоким забором, смотреть и слушать всю программу театра бесплатно.

Чтобы выйти из положения, на скорую руку смонтировали оперетту «Под звуки Шопена», написанную Рощиным на сюжет «фарса с раздеваниями». Музыка была откровенным перепевом чужих мелодий, а темы Шопена лишь контрастно акцентировали порнографические ситуации. «Оперетта фривольна до necplusultra, сплошные скабрезности…»

Энгельгардт-Стоянов взял еще и пьесы Валентинова «Ночи любви», «Жрицы огня», «Тайны гарема», «Лизистрата» и «Монна Ванна». Роли выучили по ходу дела.

Валентинов был «столпом» предреволюционной эстрады. Он и переводил, и музыку составлял, и сбивал спектакли и представления, и турне по городам организовывал. Более пятнадцати лет он наводнял своими произведениями рынок, умело конкурируя с западными новинками. Его оперетты — гвоздь многих и многих сезонов.

На аристофановской «Лизистрате» вперемежку шли текстовые куски, в которых фигурировали «прапорщики Милашкины», спартанцам присваивались имена, отчества и фамилии. «Монна Ванна» Метерлинка используется только потому, что по ходу действия исполнительницу заглавной роли можно было привести в палатку победителя совершенно голой. «В волнах страстей» — фарс о двух старичках-мужьях, об их молодых женах и о предприимчивых кузенах. «Тайны гарема», как показывает само название оперетты, в своеобразном «разрезе» разрабатывали «ориентальную», восточную тему. Главное, любую пьесу Валентинова можно было нашпиговать любой местной гадостью, ибо всюду плохо работали городские управы, всюду воровали кассиры, требовали на чай извозчики, буянили подвыпившие купчики, говорили непонятные вещи длинноволосые декаденты и обирали растратчиков кассы тотализаторов. Тут уж отличались местные сочинители из газетчиков.

И Энгельгадт-Стоянов сорвал куш! Правда, пред тем добился у директора Панаевского сада… фанерных щитов, загородивших сцену от любопытства гуляющей публики.

Фурор вызывал любимец публики «Эксцентрик». При этом костюм танцовщицы Драгневич состоял из минимального количества «тканей», остальное добавляла сама природа — словом, как выражался куплетист Павел Троицкий, «декольте до аппендицита»

Были еще дивертисментные представления на сценах ресторанов. К примеру, эстрадное представление в ресторане «Яр» на Большой Проломной на протяжении многих лет было одним из наиболее ярких по подбору артистов и репертуару. Концерт начинался в 8-9 часов вечера и длился несколько часов. Обратимся к афише весны 1911 года. В ней сообщалось, что в программе будет представлена «первый раз в России» прибывшая из Нью-Йорка американская пантомима «Веселый театр в Веселом театре». Другим «гвоздем программы» были «изумительные трюки знаменитой труппы велосипедистов Ритчис» — зрителям были обещаны «бешеная езда» и «невиданное зрелище».

В ресторане на Черном озере в представлениях участвовали русский хор, атлетическая труппа «Римские гладиаторы по главе с женщиной-силачкой», танцоры на роликах Янини и Эрик, баянист Садовников (исполнявший русские песни), юморист Юра Юровский, музыкальные виртуозы «Трио до-диез», «мексиканская танцовщица» Захарова.

Босяцкий жанр получил хождение после огромного резонанса, вызванного в обществе пьесой Максима Горького «На дне» (1902 год), показывавшей жизнь бродяг и прочих деклассированных элементов. Эстрадные актеры выходили на сцену в одежде и гриме люмпенов и пели куплеты и песенки о горькой жизни неимущих людей. Нередко эти песни затрагивали «злобу дня» и имели социально-сатирическое звучание. У нас в городе часто выступали «Сибирские бродяги».

Разыгрывались сцены на мотив и слова романсов «Отцвели уж давно хризантемы в саду», или «И сердцем, как куклой, играя, он сердце, как куклу, разбил», или «Не подходите к ней с вопросами». Причем начиналось с того, что двое слишком любознательных интеллигентов с накладными бородками вдруг вскакивали со скамьи на бульваре и, жестикулируя, теснили какую-то испуганную даму, подходя к ней, значит, с вопросами.

 

GrandGuignol из Тетюшей

Когда задаешься вопросом, почему в те годы так часто пользовались склянками с кислотой, эссенциями и пистолетами, в поисках ответа неизбежно набредаешь на театральные афиши. Репертуары театров и, соответственно, «электротеатров», как именовали тогда кинотеатры, были набиты сюжетами, перед которыми стояли предуведомления: «Лиц со слабыми нервами просят не смотреть ввиду особой тяжести пьес», где было все: убийства, гильотинирование, всаживание ножа в грудь, обливание лица соляной кислотой».

На одной из премьер того года зрителям показали сразу три пьесы. В первой врач-психиатр насиловал загипнотизированную им пациентку, а та, мстя обидчику, выплескивала ему в лицо склянку соляной кислоты («Лекция в Сальпетриере» по Э. По), в другой проститутка убивала соперницу в ночном кабачке («Мороз по коже»), в третьей два журналиста, пришедших в дом скорби, чтобы сделать репортаж о новой системе лечения душевнобольных, чуть было не лишались жизни. У одного из них сумасшедшие пытались вырвать глаз, а другого — выбросить в окно. Насмерть перепуганные газетчики еле уносили ноги. И тогда разбушевавшиеся больные отрывали голову доктору Гудрону, автору гуманного метода обращения с умалишенными («Система доктора Гудрона» по Э. По). Этот род зрелищ назывался GrandGuignol («Театр ужасов») Зрители и критики отнеслись к театру по-разному. Одни валили валом, другие отчаянно бранились.

Новатором, обогатившим русскую сцену и киноэкран «ужастиками», был наш земляк из Тетюш Вениамин Александрович Казанский (Сормер) — так звали человека, открывшего первый в России театр одноактных пьес. После Московского филармонического училища он был актером Малого театра, зарабатывал имя в провинции. А потом взял ссуду и открыл в 1908-1909 годах один за другим сразу три театра — «Невский фарс», «Модерн», театр на Литейном. В первом угождает потребностям смеха, во втором развлекает публику последним словом электрофотографической техники, в третьем будет пугать.

Казанский, что называется, умел держать нос по ветру. И откровенно «слизал» все, что можно, у французов и их драматурга Андре де Лорда. Знал: спрос будет. В стране была эпидемия самоубийств, возникали клубы и общества самоубийц, развратников, наркоманов. А моду задавали театры Казанского.

На представлении «Убийства» зрителей ожидал сюрприз: в зале, как сообщали им перед началом, находилась сама Мария Антонова, героиня нашумевшего процесса, из-за которой в новогоднюю ночь племянник убил собственного дядю, что и составило фабулу пьесы. И во время сцены убийства зрители как один привстали, чтобы увидеть реакцию свидетельницы и участницы подлинной драмы.

Пьеска «Кошмар», написанная актером театра Н.Орловым, оживила на подмостках одну из нашумевших тогда криминальных историй и его героя Вадима Кровяника, печально знаменитого своими садистскими убийствами.

Труппа Казанского из кожи вон лезла, чтобы удовлетворить зрителя. Казанский из жадности держал один актерский состав на два театра – на Литейном и «Невский фарс». Пугая сегодня зрителей в одном театре, актер должен был назавтра смешить их в другом. Пьесы ужасов ставил тот же режиссер, который ставил смешные фарсы.

Жалованья у Казанского были маленькие, жили бедно, в комнатушках, чуть не впроголодь, но очень интересовались его театром, чтобы попасть на вид петербургской прессы и сильных мира сего.

Казанский был очень полным, флегматичным, часто засыпавшим во время разговора человеком, но засыпал он как-то уж очень кстати. Приходил, скажем, к нему актер:

— Вениамин Александрович, дайте аванс.

Казанский сразу засыпал, через полминуты просыпался и невнятно говорил:

— Сколько?
— Двадцать пять рублей.

Казанский моментально снова засыпал, а потом, полупроснувшись, отвечал:

— Дам пять рублей.

Газеты издевались над Казанским: «Артисты должны отказаться от драматических приемов тетюшевских лицедеев, иначе им не избежать смеха в самые драматические моменты».

Но главная причина скорого охлаждения публики к театру Казанского крылась не в жалком уровне «гран-гиньольных» постановок. Направление жизни изменилось — «Трупы и трупики могут вернуться к себе на погост. Кладбищенский период жизни и литературы закончился. Будем же петь и веселиться».

И Казанский «видоизменил физиономию театра ужасов на физиономию просто театра кратких и разнохарактерных пьес». Добавил пародий и одноактных комедий. Нашел первоклассных авторов и постановщиков типа Мейерхольда. Программы неизменно заканчивались концертным отделением, как писали тогда — «разнохарактерным дивертисментом». Куплеты о кокотках и «котах» с улицы, модные танцы — кэк-уок, матчиш, «танго смерти», монологи из «УриэляАкосты», арии из опер… Пан объясняется в любви к пастушке, команда подводной лодки умирает на дне морском, супруги ссорятся из-за соли и разрывают пополам ребенка…

Такое месиво привлекало публику, и скоро из него оформилось новое направление — «мозаика». Из этого впоследствии вышло то, что теперь называется, например, театром миниатюр. Преемники Казанского присваивали себе эту честь, но все-таки потомство признало авторство жанра за Казанским.

К 1912 году, когда в театр Казанского пришел хорошо известный казанцам по выставке 1909 года режиссер Николай Ге, Казанский уже разорился на неподъемных постановках. Он начал отходить от дел довольно давно. Часто болел, подолгу лечился в Пятигорске, где в 1913 году и умер, не дожив до своего пятидесятилетия. Удачливый театральный коммерсант, так счастливо угадывавший настроения публики, умер в нищете: деньги ему на похороны были собраны по подписке.

 

Подготовил Андрей КРЮЧКОВ

 

ОСТАВЬТЕ КОММЕНТАРИЙ

Прокомментируйте
Пожалуйста, введите свое имя