«Незакатное вижу я солнце»

0
81

 

В Омском областном музее 16 декабря 1945 года состоялась гражданская панихида по Петру Людовиковичу Драверту, ученому, минералогу, путешественнику, литератору, воспитаннику Казанского императорского университета.

 

Андио, фили!

Профессор этот оставил следы на множестве поприщ. Следовало ожидать, что и поминальные речи будут составлены так, как откликнулся, к примеру, на кончину великого Гельмгольца не менее великий Столетов. Можно было пуститься в рассуждения и про пользу непосредственных данных опыта — в противоположность «гипотетическим штрихам» голого теоретизирования. Покойный исколесил-исходил пол-Сибири. Простор открывался и для воспоминаний на тему «инженер революции» — Драверт в 1905 году играл в лидера казанских эсеров, водружал знамена и водил толпы по Воскресенской улице на юнкеров. Хорошо звучала тема строительства социализма. Драверт был сугубым практиком и выполнял производственные планы эпохи индустриализации и войны. Еще лучше выглядела тема просветительства: в диком краю был «насадителем науки». И обязательно надо было сказать последнее «прощай» — желательно по-иностранному, чтобы показать принадлежность к ученой корпорации: «Андио, фили! — Прощай, друг!»

На панихидном «чинопоследовании», по советскому обряду, так и поступили. Цвет местной интеллигенции рассказал про все заслуги покойника. А под занавес показал власти «фигу в кармане». Собравшиеся услышали скорбно-торжественную речь на латыни. Со стороны можно было предположить, что слово взял священник. В этой роли выступил политический ссыльный, историк и латинист Николай Горбань. Они с Дравертом заранее сговорились о «латинских» проводах для того, кто первым покинет этот бренный мир. Драверт происходил от поляка, сделавшего карьеру на русской службе. Горбань принадлежал к «самостийникам».

Для граждан, которые «образовывались» еще в гимназиях, на катехизисах, да еще и оставлялись после уроков, без обеда на списание долгов по классическим языкам, латынь не была секретом. Все сказанное соответствовало конспекту, поданному оратором в партком. Текст, конечно, мог быть лишь вольным переложением христианского напутствия. И выходило, что все заветы, кажется, исполнил умерший: накормил голодного, напоил жаждущего, одел нагого, приютил странника, жил в заточении, помогал узникам, врачевал, погребал… При этом покойный свято верил в «промысел», то есть разумное устройство Вселенной, и в человека, познающего этот замысел. Человек — только тростник, качаемый малейшим дуновением ветерка, но тростник мыслящий, чего не скажешь о всех прочих обитателях планеты. И славит своим трудом природу, творящую «видимых и невидимых» — «visibilium omnium et invisibilium». Прямая цитата из Credo in unurn Deum была более чем к месту. «Простенькую молитву», рожденную в средневековой архаике, декламатор изложил совсем по-советски: «Кто отдает — тот получает… кто забывает себя — вновь себя обретает». То есть жертвуй свои интересы коллективу, и все останется в благодарной памяти.

В заключение тихо и торжественно, но вполне внятно произнес: «Requiеscant in pace». Без «аминя» — на случай, если кто-то услышал бы в пожелании покойнику «упокоиться в мире» христианский мотив и не удержался бы от того, чтобы сообщить о своей находчивости куда надо.

Это, конечно, была месса. Особенно подчеркивало это обстоятельство темно-красное бархатное покрывало с роскошной вышивкой золотой нитью, вензелями, на котором стоял гроб. Потом говорили, что это якобы была мантия, принадлежавшая самой Александре Федоровне. Как и в каком обозе она прибыла в Омск и завалилась в чуланчик музея, никто не знал. Как не знали и того, кто и какой властью извлек эту мантию для похорон.

Старый борец против царского режима, многажды осужденный имперским судом, политкаторжанин со стажем попирал знак феодального величия — и на таком постаменте!

Зачем и кем было сочинено это театральное зрелище? По каким мотивам? Не сам ли покойник и научный корифей задумал это? Богатая художественная натура, опробовавшая в жизни самые разные жанры!

 

«Флаги на башнях»

Жанр, в рамки которого современники и биографы заключили начало взрослой жизни Петра Драверта, можно было бы назвать античной трагедией. Связан этот сюжет с событиями революции 1905 года.

До 1917 года эмблемой Казанского университета являлся четырехконечный католический крест, а девизом являлось изречение «Во свете Твоем узрим свет». Крест в 6 метров был установлен над главным входом, на крыше университетской Крестовоздвиженской церкви — в ней теперь музей КФУ.

Поставили крест в 1825 году, и простоял он неколебимо целых сто лет, до 1926 года. Впечатление складывалось такое, что вспомнили о его неуместности большевики только ввиду приближавшегося 10-летия Октября. Как тогда говорили, Октябрьского переворота. Ну как такое можно было дальше терпеть: декрет об отделении церкви от государства издали в первый год революции, храм перепрофилировали — там что только не было за многие годы, от спортзала до «общаги», а крест, да еще «нерусский», стащить руки никак не доходили!

В октябрьские события 1905 года, в самый разгар «казанского восстания», туда, обок с крестом, установили красный флаг. Эсеру Драверту, водрузившему стяг, газеты, черносотенцы, клерикалы вменяли в вину не просто кощунство, но и попытку сокрушить крест. Будто бы видели, как студенты раскачивали крест. Выходило, что Драверт безобразничал не просто на крыше университета, но на куполе храма Божьего! А это уже была статья о святотатстве. Так это было или нет, но голыми руками, даже вооруженными кувалдами, свалить мощное металлическое сооружение не представлялось возможным. А сокрушать его динамитом было уж слишком. Но в целом вышло очень артистично, впечатляюще. Вся Россия видела в поступках Петра Драверта символ казанских событий. «Черносотенец», «Казанский телеграф», столичные газеты особенно упирали на эту сторону дела.

Драверта, у которого отец руководил сессиями окружного суда губернии, хотели задвинуть на задний план событий. Но не вышло: он и с крыши трамвая на Театральной площади Казани кричал антиправительственные лозунги и «флаги на башнях» водружал. Кроме того, он уже ссылался на полгода в Пермскую губернию за участие в студенческих беспорядках. «Рецидив» был налицо.

Попытка «поколебать веру» в храме наказывалась лишением прав состояния и ссылкой в каторжные работы на срок от 12 до 15 лет. За богохульство в ином публичном месте виновный мог получить от 6 до 8 лет, а виновный в богохульстве лишь при свидетелях награждался ссылкой на поселение в отдаленнейшие места Сибири. Самое печальное было в том, что это преступление исключало «ненаказуемость», то есть всякие паллиативы и заменители — отсрочки, штрафы, «определения». Отец Петра, Людовик Станиславович, не мог не отправить сына в Сибирь в ссылку на пять лет.

Постфактум общественность придала этим событиям черты ужасного театрального действа: отец, карающий свое чадо. На деле — спасающий. Он и потом много хлопотал, чтобы сыну разрешили вернуться, поправить здоровье. К слову сказать, Людовик Станиславович Драверт окончил юридический факультет Московского университета, увлекался историей, состоял в Императорском обществе любителей естествознания, антропологии и этнографии при Московском университете, писал стихи.

Вероятно, в этом судопроизводстве имели место расчет, сделка. Было стремление властей спустить все на тормозах. Дело «народных милиционеров», разграбивших оружейные магазины, стрелявших в полицию и солдат, было прекращено, несмотря на показания многочисленных свидетелей и заключение экспертов. Следствие не установило, кто же конкретно стрелял, хотя многие уверяли, что первый выстрел с балкона гордумы произвел Драверт. Прокурор даже заявил, «что нельзя было установить, кто именно убил, поранил потерпевших и кто пулей сбил коронку с портрета государя». Но и такого разбирательства оказалось довольно. У многих участников восстания в Казани охота делать революцию испарилась. У Петра Драверта в ссылке наконец-то возобладал интерес к наукам, к профессии, им выбранной. Родился замысел нового «дискурса».

Впрочем, политика и потом не оставила его своим попечением. В 1918 году в звании ассистента по кафедре геологии он «переехал из Казани в Омск». В тот год более 200 сотрудников университета «переехали» — кто в Омск, кто в Томск, кто во Владивосток.

В начале 30-х гг. ему припомнили эсеровское прошлое, помытарили по тюрьмам пару лет. В 1938 расстреляли сына Леонида — опять за какое-то «эсерство». Все это наложило сильный отпечаток на характер Петра Людовиковича — твердокаменный, упертый. И на отношения с людьми, с родственниками.

 

И смолкнул для него «шум века» 

Этот «ссыльный» период в жизни Драверта условно можно было назвать словом «землепроходец». Человек такого типа активно исследовал внешний мир и рассказывал о своих открытиях другим. Он был человеком и сугубо научным, и сугубо поэтическим. Он разведывал кладовые Родины и сообщал о них ученой корпорации на ее «птичьем языке». А широкая публика получала этнографические очерки, исторические исследования и стихи о Сибири, написанные отличным литератором.

Как потом отмечали, в ссылке у него произошел важный душевный сдвиг — отступил и смолкнул для него «шум века». Он занялся минералогическими исследованиями, природой. По заданию якутского губернатора Крафта ездил в устье Лены для изучения флоры и фауны. Написал чуть не пятьсот статей — о гипсе, опалах, этнографии, целебных источниках Якутии. И стихи: он почувствовал необыкновенную поэзию дикой природы.

 

«Делом стала наука, досугом — поэзия»

Первый сборник стихов он издал еще в пору студенчества в Казани. Стихи были подражательными — «Тени и отзвуки», рожденные чужими «тенями». Второй сборник, наполненный свежими и необычными впечатлениями, выпустили в Якутске.

Тает флер морозного тумана

Сонмы звезд в бессмертной наготе.

Ярок блеск лучей Альдебарана,

Альтаир в спокойной красоте.

И никаких тебе «традиционных мотивов неволи, призывов к отмщению, гневного набата». Как писали потом литературоведы, «своим научным изыскам он вторил лирикой стихов, где вдумчивая и страстная любовь к природе превращалась в страсть к женщине, будто бесконечное северное небо — в космическую беспредельность».

Еще интереснее был другой его зачин — писать фантастические повести на материалах этнографии, палеонтологии. В 1909 году Драверт опубликовал «Повесть о мамонте и ледниковом человеке». Первая часть повести опубликована отдельным изданием под псевдонимом «Гектор Д.» с подзаголовком «Совершенно фантастическая история».

В 1910 году  по ходатайству отца его перевели на лечение в Казань. Чуть погодя по просьбе академика Вернадского, оценившего и его добросовестный труд в экспедициях, и участие в судьбе ссыльного геолога Петра Людовиковича направили довершать ссылку в Томск, под надзор полиции. В 1912 году его восстановили в Казанском императорском университете, где в 1914 году он и завершил, наконец, курс физико-математического факультета, начатый еще в 1899 году. В сущности, совершив к этому времени десятки экспедиций, издав большое число статей и отчетов, Драверт был вполне сложившимся ученым-минералогом.

Годы Гражданской войны ученый провел в Западной Сибири. В 1918-1940 гг. был ассистентом, затем профессором минералогии, геологии и геофизики в различных высших учебных заведениях города Омска. Изучал землетрясения в Казахстане. На юго-восточном берегу озера Жасыбай в одном из гротов обнаружил и описал наскальные рисунки, выполненные охрой. Грот этот по сию пору называют гротом Драверта.

В годы Отечественной войны подготовил большую сводку по полезным ископаемым области, вел опыты по использованию минеральных суррогатов для замещения дефицитного натурального сырья, наладил снабжение промышленности местным строительным сырьем. Практические его заслуги громадны.

 

«Услышали свист и почуяли ветер»

Только в 2009 году в Омске установкой особого камня на бульваре Леонида Мартынова (друга и ученика Драверта) увековечили заслуги Петра Драверта в специфической науке, которая, однако, как никакая другая, волнует людей и занимает их воображение. Это метеоритика. Она поставила его в один ряд с основоположниками космонавтики, вообще в ряд сторонников планетарного мышления — Циолковским, Чижевским, Вернадским… Они жили в конкретное историческое время, но пребывали в далеком-далеком будущем. Это была еще одна ипостась Драверта — «космист». Слово несколько литературное, но он мог взглянуть на действительность как бы с высоты, из вневременной реальности.

Интересно, что Вернадский, узнав в 1944 году о бедственном материальном положении Драверта, помог ему весьма оригинальным способом. Он понимал, что болезненно гордый и щепетильный труженик науки может испытать чувство унижения, если ему просто дать денег, и потому предложил продать коллекцию метеоритов и минералов. Драверт был первоклассным коллекционером, а Вернадский как раз получил Сталинскую премию.

Начало коллекции было положено в 1921 году, когда по заданию Вернадского и Ферсмана Драверт вступил в экспедицию Кулика — первую советскую экспедицию по метеоритам. В 1927 году он создал и до самой смерти возглавлял Омскую метеоритную комиссию. В 1929 году участвовал в экспедиции по исследованию Тунгусского метеорита. Перед войной вошел в состав Комитета по метеоритам АН СССР: производил исследования мест падения, делал описание космических пришельцев, вел пропаганду среди населения и особенно руководителей. Тогда ведь было просто. Деревенский кузнец мог просверлить «железяку», приспособить ее в хозяйстве. А Петр Людовикович добился такого положения, что московские астрономы говорили: за Сибирь и Казахстан мы спокойны — там Драверт ни одному камушку пропасть не даст.

Время было необыкновенное. Само слово «болид» — с легкой руки Жюля Верна — производило магическое действие на умы и воображение молодежи и людей старшего возраста. Первое его описание сделали в 585 году во Франции. За 1500 лет явление наблюдали 600 раз. Полет болида сопровождался звуковыми эффектами, потрескиванием. С начала ХХ века просвещенная публика знала: треск не может возникать от трения метеора о воздух, так как он слышен одновременно с пролетом, то есть гораздо раньше, чем звук от самого тела дойдет до наблюдателя! Да и малопросвещенная часть общества по аналогии понимала, что здесь что-то не так: блеск молнии и удар грома происходят не одновременно, а следуют друг за другом.  

Ужасно было и то, что те, кто находился ближе прочих к пролету болида, получали ожоги, строения воспламенялись, люди глохли. Последний по времени случай «треска бенгальских огней» при пролете болида зафиксировали в Челябинске в 2013 году.

Это сегодня считают, что источник звука находится вблизи наблюдателя и активизируется электромагнитным полем, сопровождающим полет болида. И этим источником могут быть разряды между близкими к наблюдателю предметами или в воздухе. А тогда господствовало изумление.

Драверт был участником экспедиции по следам самого грандиозного «звучащего» болида — Тунгусского. Те самые явления, о которых сообщали очевидцы еще в анналах Средневековья, здесь были просто грандиозны. Он был первый, кто предпринял попытку фундаментального исследования этого загадочного и редко наблюдаемого природного явления. И дал ему имя — «электрофонные болиды», которое стало общепринятым.

Над гладями морей и паутиной рек,
В холодной высоте свой завершая бег,
В тончайший, зыбкий прах распался плотный камень;
И ярко озарив полуночную тьму,
В предсмертный краткий миг сопутствовал ему,
Как факел вспыхнувший, чудесный алый пламень.

 

Пусть взор твой светит ясно в ответ на скорбь и боль

Драверта как первоклассного специалиста по Сибири, Уралу и Поволжью знали и ценили все корифеи отечественной науки. Но особенно уважительными были их мнения о его литературных опытах. Академик Ферсман цитировал их на память и призывал студентов подкреплять изучение минералогии чтением стихов Драверта. Советская Энциклопедия писала о его стихах: «изобилуют научными терминами, названиями минералов, но это, не лишая их художественности, придает своеобразную оригинальность». Драверт с годами писал все лучше и лучше.

Интересно, что Драверт ни в одних мемуарах не числится по разряду «старых большевиков», «старых революционеров». Вот Засулич, Лопатин, «народовольцы» и прочие «борцы» сидели в президиумах, «вели работу с молодежью», выступали свидетелями на процессах провокаторов, сдававших охранке товарищей. У них выходили воспоминания, они входили в редакции журналов. А Драверт нигде не козырял революционным прошлым, не вел подсчета своим заслугам, не требовал признания и знаков отличия — он знал, какое это опасное дело, сколько противников рождает это соревнование в заслугах.

Он много и успешно работал. О его увлеченности рассказывали с удивлением. На старости лет он мог выскочить на улицу в самый разгар страшной грозы ради уточнения «морфологии градин» размером с куриное яйцо, которые его едва не убили.

Он писал статьи, ездил в экспедиции, искал полезные ископаемые, а дома было холодно, не было дров, света. Но его это не смущало, как и отсутствие материального достатка. Всесоюзно известному ученому доставало скромной должности сотрудника краеведческого музея, работы с юными натуралистами, коллекционерства.

Рожденный быть поэтом,
В обидный, страдный час
Гори победным светом
Лучистых гордых глаз…

В горелом лесу

В невинной синеве открыта глубь небес.
Но серая земля влечет мой взор склоненный.
Я еду по тайге, пожаром опаленной,
И страшен мне в дыму погибший лес.

Обуглены тела поверженных стволов,
Скелеты черных рук на высохших лесинах.
Бугры кочарника в болотистых низинах,
Как жуткие ряды отрубленных голов.

И петли черные изогнутых корней,
Как черных мертвых змей зловещие сплетенья,
Гнездятся по тропе в тисках окочененья,
Впиваяся в золу, скрываяся под ней…

Медлительно идет мой осторожный конь,
Пытливо трогая некованным копытом
Дорогу жесткую под пеплом полувзрытым,
Где жадно припадал метавшийся огонь…

Давно ли здесь глухарь влюбленный токовал?
Давно ли здесь на ключ извилистой тропою,
Ходил по вечерам росистым к водопою
С подругой робкою внимательный марал?

И рысь пушистая, зрачками глаз блестя,
Бесшумно двигалась к намеченной засаде;
И заяц замирал в полуночной прохладе,
И филин тосковал и плакал, как дитя…

Здесь жизнь правдивая следила за борьбой
Родных детей своих без гнева и без злобы,
Но пламень охватил тенистые трущобы,
Уничтожая все в стихийности слепой.

Невинен голубой высокий свод небес,
Но серая земля влечет мой взор склоненный;
Я еду по тайге, пожаром опаленной,
Где в муках погибал объятый дымом лес.

Аил Колташ, Бийский уезд, 1911

Забытые могилы

В стране отдаленной, угрюмой, затерянной
Я помню кладбище унылое, бедное.
Над ним опрокинулось скорбное, бледное,
Холодное небо окраины северной…

Там желтые сосны, морозом разбитые,
Бугры незаметные, могилы бескрестные,
Где рядом лежат — никому не известные —
Изгнанники юга, чужими зарытые.

Их трупы не тлеют со дня погребения,
В промерзлых слоях неизменно сохранные;
И мнится, что будут лежать они, странные,
Пока не займется заря Обновления.

Тогда, успокоясь за родину милую,
Для счастья потомками их возрожденную,
Сольются с землею они охлажденною,
Навек примирясь со своею могилою.

Якутск, 1909

 

Подготовил Иван ЩЕДРИН

ОСТАВЬТЕ КОММЕНТАРИЙ

Прокомментируйте
Пожалуйста, введите свое имя