ОРДИНАРНЫЙ ПРОФЕССОР ДЕРЖАВНОГО МАСШТАБА

0
68

Имя Ивана Кондратьевича БАБСТА, заслуженного профессора Казанского и Московского университетов, экономиста, публициста, общественного деятеля второй половины XIX века сегодня известно нешироко. «Помогли» советские годы, когда не поощрялись упоминания о видном оппоненте революционеров Герцена, Чернышевского, Некрасова. Между тем идеи Бабста пережили уже два столетия, опередили будущее надолго. Он стал одним из выдающихся ученых-практиков своего времени, положил жизнь на воплощение идеала экономически свободной личности вне административных тисков, на создание трудов по развитию конкурентоспособной национальной экономики. Тогда голос Бабста был услышан плохо. Пора сделать это сейчас. Но удастся ли?

«Либерал второго ряда»

Такое место отвели завистливые деятели эпохи Александра Освободителя Ивану Кондратьевичу Бабсту, казанскому профессору, взлетевшему в полгода с университетской кафедры на лучшие трибуны столичной науки и публицистики. Стал преподавателем экономики наследника престола!

Властителем умов этого солидного господина назвать было сложно, он не претендовал на первые роли в лагере «западников». Чичерин, Родичев, Кавелин, Шаховской с его появлением на авансцене остались на своих местах. И уж тем более он не взывал к молодежи на популярный тогда манер:

От ликующих, праздно болтающих

Обагряющих руки в крови

Уведи меня в стан погибающих

За великое дело любви.

Щапову он определенно проигрывал, поскольку звал молодежь не к протесту, а на поприще практической работы. Делить мир на чистых и нечистых не собирался. А от господ типа Некрасова, Герцена, совмещавших погоню за гешефтом с ролью обличителей, получал бранные эпитеты.

Зато обменивался мыслями с Чернышевским, общался с августейшим семейством, дружил с Победоносцевым, руководил банком… Он, что называется, остужал молодые горячие головы, в которых были намешаны «робеспьеры, револьверы, девочки с Невского и краковская колбаса». Методично «вправлял мозги» образованной публике, возжелавшей всего разом – свободы слова, эмансипации женщин, железных дорог, народной трезвости и дивидендов от акций. И делал это весьма успешно.

На его великолепные «народнохозяйственные лекции», битком набитые примерами из ярмарочной, земледельческой, мануфактурной жизни, собирались студенты историко­филологического и прочих факультетов.

И сосредоточенно участвовал в банковском строительстве: оставил после себя своего рода «банковский катехизис», моральный кодекс, заповеди банкиру для правильной банковой жизни – и своего рода концепцию желаемых банков.

Естественно, расходился во мнениях с руководством страны. Даже прямо говорил, что опека правительства только совращает хозяйствующих субъектов на пути неправедные.

При всяком нашем очередном кризисе вспоминают Бабста – не его именитых современников. Настолько свежо и современно он высказывался 170 лет назад. Сверку делали намеренно и в 2008­м, и в 2014 году и руками разводили: надо же, никогда такого не было и вот опять – «ходит песенка по кругу».

Хотя простой «либерал второго ряда»… Вот некоторые факты его примечательной жизни.

 

«Как капитал приобрести»: о научном прорыве Ивана Бабста

В 1856 году «Казанские губернские ведомости» отчитывались об очередном «Дне открытых дверей» или «Дне знаний» – годовщине полного открытия Казанского университета: «5 июня в университете произошел торжественный акт в присутствии духовных, военных и гражданских начальствующих особ, всего ученого сословия и почетных лиц города. По прибытии в залу его высокопреосвященства архиепископа Казанского Григория акт начался молитвенною песнью «Царю Небесный», после чего ординарный профессор политической экономии и статистики Бабст произнес речь «О некоторых условиях, способствующих умножению народного капитала».

В этот знаменательный день происходил торжественный вынос Устава и Утвердительной грамоты за подписью Александра I. К трибуне выходил кто­то из профессоров и знакомил сановную и прочую публику с положением дел в науке.

Все было как обычно. Традиция! И в газете появились обычные десять строчек. Но на другой день и потом – целую неделю – в московских и петербургских газетах вышли отклики, переложения, обширные цитаты из речи ординарного профессора. Даже Чернышевский и Герцен отозвались на знаменательный факт.

Постарались столичные друзья­приятели по кружку Грановского, сыграли роль московские знакомства. Сам автор заранее отпечатал свой дискурс и в целях популяризации выставил брошюру на продажу в лавках Дубровина на Воскресенской.

Но и спич был блистательный! Точность определений, резкость суждений, основательность и художественность стиля профессора были вне сомнений.

Иван Кондратьевич Бабст растолковал общественности, что такое капитал и откуда ему взяться в отсталой России.

Он призвал «проверить распределение и организацию производительных сил, условия обращения ценностей, распределения народного богатства». Его раздражало, что недостаток средств правительство компенсирует ростом налогов, а не оборотов товаров и капиталов.

Противник революционеров, он жестко предупреждал, что «неумолимые теоретики … принимают свою теорию за котел Медеи, думают убить существующую организацию общества и из отдельных членов трупа создать новое тело». Слабость промышленности связывал с недостатком и медленным оборотом капитала, с постыдной боязнью попасть в зависимость от иностранных инвесторов.

Убийственно метко характеризовал русскую жизнь: «Его, народа, деятельность стеснена на каждом шагу, он не может без спроса с места сдвинуться, без платежа предпринять что­нибудь».

Одной из любимых его идей была мысль о волшебной силе конкуренции. «Монополия есть зло, потому что это не более и не менее, как налог на промышленность в пользу лености или воровства». Но был тверд: «Там, где силы не равны, там не может быть и свободной конкуренции».

Он смеялся над мнимой мощью «хлебной дубины», которая­де сломит любого «супротивника» России. Тогда, как и сейчас, была глупая самоуверенность экспортно ориентированного патриота в своей незаменимости для Европы.

Осаживал «западников»: «Чудо как заманчивы идеи свободной торговли, но ежели мы будем забывать свои насущные интересы, то добьемся, что нас же будут обдирать и над нами же смеяться». Патриотам советовал «справиться с историей», чтобы не тужиться от гордости за свою русскость.

Отправная точка его рассуждений и их цель – экономически свободная личность, не стесняемая административными тенетами.

«Признавая за человеком права на его личную свободу, на полное и неотъемлемое право распоряжаться своею собственностью и своею личностью, нельзя же мешать свободным производительным силам разливаться повсюду, где им только предстоит работа, и свободно же перемещаться из одного места в другое».

Бабст видел ближайшую перспективу для национальной экономики не в реализации гигантских многомиллионных хозяйственных проектов, а в деятельности небольших компаний, хорошо ориентирующихся в потребностях и конъюнктуре местного рыночного пространства. Однако успеха, по его мнению, следовало ожидать лишь при условии упразднения многочисленных внутренних регламентаций. Будучи последовательным сторонником свободы промышленности и торговли, Иван Кондратьевич считал, что было бы странно «вдруг удерживать свободный переход земли из рук в руки, или затруднять отлив из одного места в другое народонаселения».

Совсем современно звучит проблема нестабильности политического курса, отсутствия уверенности в завтрашнем дне и гарантии прав собственности.

«Когда мы уверены, что плоды наших трудов не пропадут, тогда все мы готовы трудиться, – писал Бабст. – В беспокойные эпохи капиталы и деньги прячутся. Общее недоверие, отсутствие всякой безопасности удерживают от желания дать производительное употребление капиталам».

Тут что ни фраза, то переиначенная цитата из французских энциклопедистов, Декларации французской революции. Но – не придерешься!

Призывов к ниспровержению самодержавия нет, но, по сути, речь – о коренной перестройке государства. Перестройке без бунтов, без топора, к которым призывали Герцен и Щапов.

Он указал и архимедов рычаг реформ – кредит! И банковскую систему современного типа, которая будет этот ресурс доставлять.

В подтверждение сослался на местно­казанский финансовый ландшафт. Городской Общественный банк, его кредитный ресурс был, по сути, скромен и монополизирован головой и его окружением. Крестьянину, ремесленнику, торговцу некуда было идти, кроме как к кулаку, перекупщику, ростовщику. Тогдашние госбанки требовали «гарантий» на нич­тожные ссуды. Доступный кредит практически отсутствовал.

«Централизация кредита всегда и везде сопряжена с монополией».

До создания коммерческих банков монополия на кредит принадлежала государственным банкам.

Бабст просто взлетел с кафедры политэкономии Казанского университета на самую макушку научно­промышленного и ученого Олимпа России. Его пригласили в Московский университет.

Однако главным в его жизни стал банк. Жизнь так распорядилась, что он стал и свидетелем, и участником переворота в финансах России. Руководил Московским купеческим банком, вырабатывал таможенный тариф, спорил о банковском законе с министром финансов, спасал от ликвидации крупнейшие кредитные организации.

Московский купеческий банк и его господа­товарищи

Современные экономисты проверяли показатели Московского купеческого банка. И достаточность капитала, и его рентабельность оказались достойными. Капитализация, прибыли, маржа – все говорило об умелом осторожном хозяине. Этот хозяин в лице председателя правления профессора Бабста следовал своим представлениям о банке – они оказались на диво близки современным.

Вклады, тратты, переучтенные векселя – вообще все обязательства банка не могли превышать более, чем в десять раз, собственные его капиталы. Таков был принцип, которого придерживались в Московском купеческом банке.

Финансово­кредитная организация, можно сказать, добровольно – точнее, по точному расчету Бабста, – ограничивала свой аппетит до процентных прибылей!

Удивительнее всего, что эта пропорция близка к нормативу ЦБ РФ, который действует и сегодня!

Потери, фондирование, «плохие долги» – все находилось в рамках нынешних представлений о приемлемости­неприемлемости.

А какая была открытость! Ежемесячно публиковалась «в ведомостях обеих столиц» информация о состоянии «счетов по всем операциям Банка», о тарифах и процентах по операциям.

Ревизии – непременная процедура, как и оповещение о них и их итогах.

МКБ намеренно, можно сказать, не принимал участия в учредительстве новых компаний. Сорвать куш от «стартапа» хотелось, но рекламная шумиха отпугивала серьезных клиентов. Да и участие в капиталах новорожденного предприятия грозило убытками. Клиент – прежде всего!

Иван Кондратьевич демонстративно избегал связей с акционерами частных железных дорог, охочих до уловок и афер, зато охотно участвовал в выпуске городских займов, делах земельных банков, гарантированных правительством железнодорожных облигаций.

А какая осторожность! Стоило один раз получить значительный убыток от валютных операций, как Совет банка принял решение запретить спекулятивные покупки валюты.

При всяком случае подчеркивалось отличие от питерских банков, верность московской старине. Никакой новомодной «акционерщины», в капитал которой пускают жулье и шпану, но старая надежная «складчина»! Банк учредили в форме паевого товарищества, и члены его на собраниях именовались «господами­товарищами».

А недавно ученые, присмотревшись, сделали более интересные выводы.

Бабст фактически сформировал учреждение, которое теперь называют «депозитный банк». Имелось в виду то, что Иван Кондратьевич требовал проводить черту между учетом векселей и ссудами под залог в виде ценных бумаг, то есть отделял обычное коммерческое кредитование от инвестиционных вложений в ценные бумаги акционерных обществ. И включил это условие в состав своих знаменитых «банковских писем» в редакцию газеты «Русские ведомости». Жермен, основатель и руководитель «Лионского кредита», опубликовал этот «символ веры» только через 30 лет, в 1904 году. Первый же закон, ограничивавший операции банков с бумагами, появился в Америке в 1933 году – закон Гласса – Стигола.

Многие исследователи задаются гипотетическим вопросом: как Иван Кондратьевич отнесся бы к нынешнему банковскому надзору? Что сказал бы о банках, ресурс которых растаскивали в необеспеченные кредиты? Одобрил бы линию ЦБ на банковские монополии в лице госбанков? Согласился бы с «чисткой», затеянной Набиуллиной?

Вероятно, молчать не стал бы.

 

 «Ренегат­демократ»

Метаморфозы, происходившие с профессором, не раз превращали его в мишень для критических стрел. В нем более, чем в других, уживались ученый­теоретик и сугубый практик. Еще в Казани он совмещал свою учебно­педагогическую деятельность с бизнесом. Выступал комиссионером бумагоделательной фабрики Николая Огарева. Пристраивал товар на местных рынках.

Бабст, Герцен, Огарев, так сказать, происходили из одного круга – встречались в кружке историков профессора Грановского в Московском университете. Ламанский, директор Госбанка, был под судом как член кружка петрашевцев, который и Достоевский посещал, и многие иные. Все были друг с другом знакомы.

Обменивались связями, рекомендациями, точками зрения… Женами в том числе. Когда пошли разговоры о том, что Некрасов «ограбил Огарева» (была такая семейно­имущественная склока), Бабст, так или иначе, выразил свое к этому отношение – не мог не выразить, поскольку это была одна, говоря современным языком, тусовка.

Некрасов занял сторону жены­алкоголички Огарева, приходившейся подружкой сожительнице и музе поэта Авдотье Панаевой. Огарев проиграл процесс и расстался с большими деньгами. И Николай Алексеевич в общем мнении выглядел нехорошо.

А на поверхности лежала иная причина. Бабст сотрудничал с Некрасовым, но по техническим причинам перешел в другой журнал. Некрасов вспылил и откликнулся язвительными стихами.

Когда Бабст занял пост в банке и превратился в общественного деятеля купеческого сословия, Некрасов просто пригвоздил его к столбу – как «ренегата­демократа».

Вот москвич – родоначальник

Этой фракции дельцов:

Друг народа и свободы,

 А теперь он – плутократ!

 

Спекуляторские штуки

Ловко двигает вперед

При содействии науки

Этот старый патриот…

Когда Бабста избрали в Литфонд, Некрасов немедленно сочинил эпиграмму.

Ученый Швабс с энергией внушал

Любовь к труду, презрение к процентам,

 Громя тариф, налоги, капитал.

 Сочувственно ему внимали классы…

А ныне он – директор ссудной кассы.

«Презрение к процентам», «громил тариф, налоги, капитал», «спекуляторские штуки» – все это было красное словцо и наговоры.

Возможно и другое: исследователи отметили, что «Некрасов, активно занимавшийся коммерцией, мог испытывать неприязнь к банкиру – коммерсанты часто смотрят на банкиров не как на партнеров, а как на враждебную, хотя и необходимую силу».

Да и вообще, упрекать кого­либо в «плутократии» со стороны Некрасова было опрометчиво. Писательское сообщество однозначно оценивало его выходки.

«Некрасов аферист от природы, иначе он не мог бы и существовать, он так с тем и родился». «Некрасову хоть битым стеклом торговать». «Литературный кулак, гостинодворец и вор». Даже Герцен звал Некрасова «гадким негодяем», «стервятником», «сукиным сыном», «шулером». В поэте уживалось очень многое.

С Герценом отношения у Бабста испортились по иной причине. Вожди либеральной интеллигенции как­то публично посоветовали заграничному революционеру звать Русь к уважению закона, а не к топору. Потом письмо это вошло в сборник, к изданию которого имел отношение Иван Кондратьевич. Кто­то из недоброжелателей навел дополнительную тень на плетень, сообщив «Искандеру», что Бабст снес отправленное ему по почте антиправительственное издание в полицию. Герцен взбеленился, опубликовал в своем «Колоколе» злую заметку. Бабст стал для него «сволочью», «гаденьким немецким умишком». Обвинил даже в том, что Иван Кондратьевич, бывший некоторое время директором Лазаревского института восточных языков, «сечет армян»! Дикость несусветная – в ту пору даже в гимназиях телесные наказания были запрещены.

Герцен мог и просто завидовать тому, что Бабст коротко общался с наследником престола во время волжских путешествий, а вот он, буревестник­провозвестник, «выкованный из чистой стали», такой возможности лишен. Среди литераторов зависть – первое дело.

 

Впрочем, и прочих бывших своих товарищей Герцен звал «швалью» и «навозом». Этого было достаточно, чтобы в советское время имя Ивана Бабста и дела замалчивались.

Между тем Герцен в последние годы сам поставил себя вне общества: с началом Крымской войны призывал русских солдат сдаваться в плен, поддерживал Англию и Францию. Польское восстание встретил с восторгом и полностью на стороне поляков… Писал о «патриотическом сифилисе», охватившем страну. И спрос на его издания в России неуклонно падал.

 

 

Иван ЩЕДРИН

ОСТАВЬТЕ КОММЕНТАРИЙ

Прокомментируйте
Пожалуйста, введите свое имя