Преданье старины казанской…

0
35

 

Мостам через Булак присвоены имена. Один из них, Дегтяревский, получил известность через семейство купца Дегтярева, жившего в его окрестностях. Скандал с его дочерью стал известен всей России, в том числе и благодаря сочинению знаменитого писателя Мельникова-Печерского «В лесах».

 

Вавилонь несусветная

В апрельский пост 1853 года, в самый «великий четверг», в доме купца Щедрина на Вознесенской объявился вдруг приятель и компаньон хозяина купец Петр Дегтярев. По одежде его стекала дождевая вода, по лицу катились слезы…

Чтобы иметь некоторое представление о личности Дегтярева, о его семействе и причинах, по которым бытовая история отозвалась потом по всей России, стоит привлечь на помощь «этнографический» роман-эпопею Павла Мельникова, по литературному псевдониму Андрея Печерского, «В лесах». Это сочинение стало самым капитальным по волжскому старообрядчеству, и, главное, все перипетии сюжетов в нем были списаны с конкретных людей и историй. Была в нем и любовная драма, приключившаяся с дочерью Дегтярева.

Мельников-Печерский начал этот, как тогда выражались, «анекдот старого времени» так: «В Казани, за Булаком, несмотря на частые пожары, и до сих пор чуть ли не цел небольшой каменный дом старинной постройки, где родилась Марья Гавриловна. Во время оно принадлежал тот дом купцу третьей гильдии Гавриле Маркелычу Залетову». Под этими именами он спрятал истинных героев — отца и дочь Дегтяревых. А дом их стоял против второй мужской гимназии на Булаке.

Литературный «Гаврила Маркелыч», он же Петр Андрианович, в числе первостатейных купцов не значился, но считался весьма зажиточным. И жил в своей среде особняком. В семейном быту был домострой старорусского завета. Любил жену, любил детей, но по-своему. Всегда казался с ними холоден, бывал даже суров. «Хозяин всему голова, — говаривал он, — жена и дети мои: хочу — милую, хочу — в гроб заколочу».

Дочка еще была — детище вымоленное, выпрошенное. Девочка росла умненькая, добрая, послушная. Заневестилась, и стал отец про женихов думать. Женихи подкатывались не только из купцов, но и из дворян, чиновников. Старик Дегтярев смеялся над «родословием» казанских дворян. Впрочем, сватовству какого-нибудь деятеля не давали ход по иным причинам. Старик с семейством были старообрядцы.

Казалось бы, какие могут быть сложности в Казани, где староверы в купцах водились через одного? Все «миллионщики»-хлебники двумя перстами крестились: Крупенниковы, Оконишниковы, Савиновы, Коровины… Но поскольку жили кержаки после раскола без своего «священноначалия», без общепризнанного канона и его хранителей, священников и богословов, то и расплодились среди них множественные толки и течения. И в каждом обществе были свой толкователь, свой устав. Желая доказать правоту своего доморощенного взгляда, проявляли они нетерпимость, фанатизм. Одни не ели пищи, приготовленной на «дрождях» и с хмелем, картофеля, другие запрещали носить пеструю, яркую одежду. Могли совершать обряды в православных церквах как простую регистрацию. Были «отрицанцы», у которых существовали выборные наставники, совершающие обряды и проводящие богослужения, а были и такие, которые считали, что креститься может только сам человек. Третьи вообще обходились без крещения. «Немоляки» отказались и от икон.

Многие соглашались, что без священников не обойтись. Но рукополагать в священники могли по канону только епископы, а поскольку «истинные иерархи», которые еще в допетровские времена откололись от официальной церкви, вымерли, а константинопольский патриарх епископа для руководства не высылал, то пользовались услугами беглых попов или вовсе обходились без них и звались «беспоповцами». Таковые, к примеру, в Казани устроили молельню на «Стекольном заводе», руины которого находятся на современном «Локомотиве». Или на Вознесенской улице — ныне Островской — в доме купца Шамова. Были молельни и других «согласий» — в Ягодной слободе, на «Суконке», на Проломной, Георгиевской. Официальные же храмы старообрядцам до манифеста царя 1905 года заводить не разрешали, и Георгиевская церковь, к примеру, была поначалу отстроена как торговый склад.

В 1846 году многие старообрядцы признали себя за приверженцев Белокриницкого согласия, которое выбрало в руководители отрешенного от кафедры епископа-грека и утвердилось на Буковине, в Австро-Венгрии. Его еще именовали Рогожским — по названию кладбища в Москве. Таковым был и Дегтярев. В 1846 году он отошел от федосеевского, «беспоповского» направления и примкнул к «австрийцам». А ренегаты, как известно, самые первые враги вчерашних единомышленников.

Понятно, что «брачеваться» можно было только со своими. Но как это сделать? Дочь его все никак не могла найти себе мужа, а годы шли.

 

Брачная вечеря

В провинциальных городах тогда был обычай «невест смотреть» — на крестных ходах, как в Казани. Являлась «вся Казань», в лучших нарядах. Один из крестных ходов собирал в июне особенно много народа и был посвящен Седмиозерной иконе Смоленской Божьей матери, чудесным образом отогнавшей в 1654 году от города чуму. Икону встречали горожане на широкой луговине между Кремлем и Кижицами — Кизическим монастырем.

Маша Дегтярева сияла красотой, а мужская молодежь кружила вокруг нее. Вскоре ее оттеснили от матери и чуть не сбили с ног. И тут случился избавитель: молодой незнакомец взял девушку под руку и вывел на простор.

Сроду не видала она таких красавцев. Да и где было видеть их, сидя дома взаперти?

Степан Мокеев был купеческим сыном. Отец его жил в Ягодной Слободе, держал большую мастерскую по производству войлока и снастей, торговал ими по Волге. Но вот беда — он был беспоповцем, «федосеевцем». Власти особенно не любили их за упрямство, за то, что считали они официальную церковь нечестивой, священников от нее не принимали, выбирали себе наставников из своих.

Отец Степана Мокеева завел в Ягодной свою молельню. Это был суровый человек. «Федосеевцы» не якшались с кержаками-«австрийцами». Нечего и говорить, что он отмел кандидатуру невестки. Правда, коммерсант взял верх в старике. Он хорошо знал семейство Дегтяревых, их родню, связи с местным деловым сообществом, администрацией. Тогдашний городской голова Онисим Кириллович был им родственник. И он был не прочь породниться с этим домом. Однако согласие на брак дал лишь при том непременном условии, что дело ограничится «домашним обрядом», где вместо официального священника с его ритуалом и напутствием будет он сам, глава семейства, благословляющий молодых. Старик Мокеев поручил дело опытным свахам, которые быстро довели до «рукобитья». Вопрос о том, где и как должно совершиться бракосочетание, выяснен был в том смысле, что хотя «венчания» не будет, но для крепости союза с формальной стороны брак будет записан в метрических книгах ягодинской церкви, в приходе которой жил Мокеев. Дегтярев с трудом, но согласился.

Минул год. У молодых появился сын. Маша оправилась от горячки, развившейся у нее после родов. И вдруг явилась в дом родителей и объявила, что более к Мокеевым не вернется. Объяснила, что от свекра и свекрови житья нет. Муж, хоть и был «высоким и видным с молодцеватой походкой», защитить не смог.

Пустячное объяснение не устроило родителей, но большего они добиться не могли. Только через несколько дней молодая призналась, что ее в доме свекра «крестили» по-своему.

 

«Блажен муж…»

С точки зрения властей и официальной церкви все это было вздором, недостойным внимания, сугубо внутренним делом старообрядцев. Потому Дегтярев и думать не думал обращаться к их помощи.

Не зная, как выйти из положения, он отправился за советом к Щедрину. Непросто было собрать в такую важную для богомольного человека пору синклит местных знатоков канонов. У каждого были важные дела и предпраздничный настрой, который не хотелось разрушать дрязгами. Потому явились все сердитые. Когда в горницу позвали Петра Андриановича, вкруг стола сидели надутые старцы, среди которых выделялся первейший авторитет — Лука Федорович.

Это был, выражаясь словами Ленина, «матерый человечище». Имя его передавалось из уст в уста по всей Волге, в самих столицах его уважали. Он был очень древен. При взгляде на него людям представлялась картина каких-то библейских похорон: дубовая колода вместо дощатого гроба, золотая парча, будто кованая, в руках «Потребник», лик под белым «воздухом», шитым крупной черной вязью, диаконы с рипидами и трикириями…

Он происходил из знаменитого «старого Ахмата» — села в Саратовской губернии, которое называли гнездом раскольников и откуда в изобилии расползались по России странники — «бегуны». Лука был видным начетчиком, являвшимся в тот или иной город на «беседы».

Старец пожевывал беззвучно губами вслед пальцам, отсчитывавшим на лестовке зерна бусин: 3, 7, 9… Четки были у него, как вервица Василия Великого, — в 103 «узелка». Пока не кончил круга, не отвечал на кряхтенье гостя, и в комнате все молчали.

Когда, наконец, передумал старец свою важную думу, полистал Кормчую книгу и выслушал Дегтярева, то сердито затряс бородой и обругал жалобщика, что заранее не спросил совета. Старцы решили, что теперь вмешательство только повредит общине — власти могут почесть это покушением на чужие полномочия…

Долго ходил Дегтярев, повесив голову.

— Махни рукой! Плюнь ты на все! — говорили ему купцы на базаре.

— Уговори Степана отделиться от отца, пусть живет и торгует с тобой, — советовали другие.

Но утешения приятелей не могли смягчить озлобившегося Дегтярева. Родство с Мокеевым в пору гонений на беспоповцев могло выйти боком. И он искал способ отдалиться от бесстрашного диссидента. Стало быть, надо было не просто выбить «компенсацию» за нарушение купеческого слова, но именно смыть. Поскольку и свадьба, и уход дочери от мужа были «распубликованы» молвой по всей Казани, требовалось что-то не менее публичное и даже дерзкое. И кто-то за столиком в трактире подсказал ему, что «для этаких делов» существует в Казани подходящий человек, подъячий Михаил Прозоровский. Он может взяться за дело, если Дегтярев не пожалеет денег.

 

«Для удержанья от обманов»

Ходатай выслушал и предложил нужную «диспозицию».

— Обратись к единоверию — тогда можно будет твоего родственничка под уголовную статью загнать.

Это была увесистая мысль. Единоверца, который признавал над собой власть официальной церкви, обижать было опасно. Одними словопрениями тут не отделаешься, живо попадешь «под статью».

1 мая 1846 года был утвержден и введен в действие проект уложения о наказаниях уголовных и исправительных. Самое строгое наказание налагала статья, согласно которой виновных в распространении существующих старообрядческих и сектантских учений, а также в заведении новых сект приговаривали к лишению всех прав состояния и ссылке на поселение. А были еще и запись в солдаты, ссылка в Сибирь и Кавказ, каторжные работы, тюремное заключение, монастырское «увещевание» и прочее в том же духе. По статистике в среднем только 20% староверов освобождалось от суда.

Жена Дегтярева, фанатичка и психически ненормальная женщина, завыла на всю округу, узнав о планах мужа последовать совету подьячего и сделаться «еретиками». Но купец махнул на нее рукой и отправился к отцу Дмитрию, единоверческому священнику.

А вскоре после «присоединения» поступило в Казанскую духовную консисторию прошение Петра Андриановича Дегтярева, в котором «обиженный» жаловался не только на «перекрещение» Мокеевым своей невестки, а его, Дегтярева, дочери, но и на обман, выразившийся в том, что дочь его Мария, оказалась с мужем «невенчанною», а брак ее ни в какие метрические книги не записанным. И присовокупил, что дочь его была в доме свекра «перекрещена» в беспоповскую веру в молельне Мокеевых духовником ягодинских раскольников мещанином Ларионом Плаксиным. Такое поругание православного обряда он, Дегтярев, считает бесчестным, почему и просит «для пресечения такового беззакония и удержания Мокеева от обманов произвести расследование».

 

Сыщик-романист

Павлу Мельникову Казань была хорошо знакома. Здесь воспитывался он в университете в 1834-1837 годах. Здесь его оставили при кафедре и отсюда же с позором изгнали за какую-то неприличную выходку — так изгнали, что даже самую скромную должность преподавателя в медвежьем углу пришлось вымаливать. Стоит представить, какой путь он прошел, чтобы подняться до звания чиновника особых поручений. В этом качестве разъезжал по губерниям и разорял раскольничьи молельни, отнимал книги и иконы.

Казанцы и не подозревали, что в скором времени из незаметного чиновника выйдет известный писатель Андрей Печерский, автор повести «Красильниковы».

Когда стало известно о приезде Мельникова в город, местная интеллигенция воспламенилась идеей повидать земляка-беллетриста. Однако была жестоко разочарована, увидев вместо литератора сердитого чиновника. Павел Иванович занимал два лучших номера в гостинице Акчурина на Воскресенской улице (ныне отель «Джузеппе» на Кремлевской). Сердитым он стал после того, как ознакомился с материалами дела по «перекрещиванию». Со времени подачи Дегтяревым жалобы в консисторию по день приезда в Казань министерского чиновника прошло чуть не три года. В этот промежуток одни лица померли, другие запамятовали, что за «дело» такое произошло. И все, кого вызывали на допрос, были злы на Петра Андриановича Дегтярева, допустившего такое «невежество». Зол был и городской голова Онисим Кириллович, родственник Дегтярева. К его персоне, кругу знакомых и друзей привлекли внимание высших властей. Это грозило неприятностями.

Мало того, опасаться следовало и другой огласки — литературной. Голова знал, что Мельников пишет не только доносы в министерство, но и популярные среди читателей повести про самодуров, вроде знаменитых «Красильниковых». Следовало ожидать, что в сюжетных перипетиях, едва прикрытых искаженными прозвищами персонажей, казанцы увидят не только истинную историю, но и пришитые к ней «заплаты» из других расследований, не имеющих отношения к Казанской губернии. А литераторы все спишут на «художественное обобщение», на некий вымысел, то есть выйдут сухими из воды. И на казанцев будут по всей России показывать пальцем, как на обитателей зверинца.

Мельников был раззадорен и тем, что к его приезду все уже уладилось. Некого и не за что было наказывать. Степан Мокеев из боязни, что судьи разлучат его с красавицей-женой, согласился тайно от родителей обвенчаться с ней в церкви Четырех Евангелистов (ныне на этом месте у Кабана сталинка «Татваленки»). В итоге дело кончилось скандалом, проклятьями, «выделением» молодых на отдельное житье. Общество побурлило-побурлило да и затихло. Все вздохнули с облегчением: черта была подведена.

Но как было зарабатывать новые отличия по службе чиновнику особых поручений? У него уже была репутация — раскольники, напуганные его наездами, сочиняли сказки и пели песни, где Мельников действовал заодно с дьяволом, видел скрытые скиты и тайники сквозь стены. Про него крестьяне рассказывали, будто он катался верхом на Змие. Он вообще был ретив, предлагал меры суровые — отнимать у раскольников детей, отдавать их первоочередно в рекруты. За это Салтыков-Щедрин, конкурент в «новой волне» литературы, называл его «подлецом по приказанью», «сыщиком-добровольцем». На этой стезе Мельников стал «главным по расколу» в министерстве внутренних дел — возглавлял специальную экспедицию, в отставку вышел действительным статским советником, то есть фактическим генералом по табели о рангах.

Но в Казани случился конфуз. «Кляуза» не стоила того, чтобы раздувать из нее «дело». Администрация губернии тоже не жаждала быть отмеченной после разгрома «Коровинской часовни» и «Стекольного завода». Вопрос был закрыт.

Впрочем, материал в писательском багаже отложился. И хоть долго Мельников, не желавший обострения недовольства министерского начальства, не публиковался, однако ж «преданье старины казанской» всплыло, когда вышел толстенный роман о быте старообрядцев.

Он и вправду «поженил» казанский сюжет с иным, добытым где-то в Заволжье, — о старике-миллионщике, который так был очарован красотой будущей невестки, что отбил ее у сына, пообещав отцу Маши отписать пароход, и женился на молодухе. А сына извел в дальних торговых экспедициях. Маша у него в романе совершила крутой поворот в жизни, уйдя после смерти ненавистного сластолюбивого старика в раскольничьи скиты вместе с огромным своим состоянием.

Забавно, но эта экстраполяция вполне удалась: читатели и теперь совершенно уверены в правдивости рассказанной писателем «казанской истории». А вот рассказ про казанского купца, чью жизнь сломала некая красавица, ушедшая после жарких любовных ночей в монастырь, писатель сильно смягчил, опасаясь чрезмерной  общественной реакции на нравы старообрядцев. У него купец, выведенный под фамилией Самоквасов, просто спился. В жизни все вышло драматичнее: любовник привязал игуменью за косу к самовару и открыл кран с кипятком.

Роман «В лесах» имел огромный успех. Мельников обнаружил таланты держаться на самом гребне популярности. Гончаров с горечью писал, что Островскому публика предпочитает Лескова и Мельникова — даже фрейлины восхищаются сиволапыми мужиками и раскольническими монахинями.

Он и остался в памяти классиком, а не карьерным чиновником, громившим раскольничьи скиты. Критики-демократы, диктовавшие в литературе моду, демонстративно игнорировали Мельникова и разводили руками: как так получилось, что из доносов выросла классическая литература?

Про последние годы жизни в нижегородском имении биографы писали, однако, с жалостью: подагра, помешательство. Даже будто бы расхаживал перед местным народом с бутылью, в треуголке и орденских лентах. Однако кто поручится, что образ Мельникова не исказили намеренно?

Подготовил Иван ЩЕДРИН

ОСТАВЬТЕ КОММЕНТАРИЙ

Прокомментируйте
Пожалуйста, введите свое имя