Рыцарь доброго стремления и беспутного житья

0
28

«Высокий, плечистый, с выразительным лицом, с черной окладистой бородой, с манерами, которых размашистую резкость облагораживала изящная простота, он представлял собою совершеннейший тип русского красивого молодца. Он не любил сюртуков и носил всегда просторный пальто, которого покрой ловко обозначал его видную фигуру. В манере его говорить было также много оригинальности, несколько резкой, но привлекательной. Когда, тряхнув своими длинными кудрями, остриженными в кружок, он энергически ударял кулаком по столу и заводил речь о той жажде благородной деятельности, которая кипит в его груди, нельзя было не сочувствовать, не верить каждому его слову, нельзя было не сознаться, что он призван действовать и сделает много хорошего. Удивляла его начитанность, его многосторонние сведения, его обширные планы, один другого остроумнее, общеполезнее».

Н.А. Некрасов, «Три страны света».

 

Как два казанских помещика демократам пособили

Григорий Михайлович Толстой был левых убеждений. Когда в 1844 году он встретился за границей с Михаилом Бакуниным, то произвел на него такое впечатление своими жаркими речами, что революционный бродяга, легионер всех европейских бомбистов отписал брату совет всей душой отдаться общению с этим человеком, которого не берут старческая дряблость и малодушие обычного российского либерала. Такое впечатление, что Толстой был гипнотизером, который совершенно разных людей очаровывал — от Карла Маркса до проститутки. Это не преувеличение. Он нарушал свои обязательства, и все оправдывали его пируэты «обстоятельствами».

Толстой через Бакунина сошелся с Марксом, когда его, помещика и владельца нескольких имений в Казанской губернии, судьба занесла в Париж. И так пришелся «ко двору» социалистов, что Маркс принимал по его рекомендательным письмам незнакомых ему людей. Можно сказать, слушал завлекательные речи, хотя был открытым русофобом. А Толстой потрясал его планами продать все имения и бросить средства на революцию в Европе. Странно, конечно, что Маркс не ставил на место этого господина советом спервоначалу освободить своих крепостных. Но да что уж там!

Через какое-то время Маркс стал человеком скептическим и пылких русских гостей относил к классу политических гурманов: тянет их к крайностям! Но думал, вероятно: чем черт не шутит? Вдруг и вправду польза будет? Вот Бакунин — помещик, офицер, родственник влиятельных особ и бешеный революционер, которого все европейские правительства готовы были упечь за решетку. Такой бешеный, что обещал даже за какой-то оппортунизм самому Марксу морду набить. Основоположник научного коммунизма предусмотрительно избегал встречи с Бакуниным.

Таких визитеров из России было предостаточно. Толстой остался в памяти составителей официальных анналов вот чем: воспламенившись от общения с европейскими социалистами, Григорий Михайлович по возвращении домой наобещал Некрасову и Белинскому дать денег на выкуп журнала «Современник» и — не дал!

Когда он явился из Европы в кружки Петербурга, то положительно всех очаровал. Красавец, краснобай, богач — никто не мог устоять перед его обаянием. И все слушали Толстого, открыв рот: как же, человек прямо от застолий с революционерами и главарями приехал!

Но сюжет с приобретением Некрасовым журнала «Современник» обыкновенно излагают так, будто по рукам ударили на пирушке у Толстого в Лаишевском селе Ново-Спасское (сейчас в Алексеевском районе), куда Николай Некрасов, Иван Панаев с женой Авдотьей прибыли в сезон охоты на дупелей. Однако представить себе такое довольно сложно. Скорее, Григорий Михайлович заверил Некрасова, что употребит на хорошее дело, издание журнала с «направлением» значительные свободные деньги, но поставил условие сговорить на это и литератора Ивана Панаева, как человека со средствами и предложил: « Я ведь долго в России-то не был. Из дому только деньги да отчеты получал. Надо бы оглядеться, сделать свой баланс делам. А вот приезжайте-ка ко мне в Ново-Спасское на дупелей — там и поговорим обстоятельно. Вы ведь охотник?» Сказал так, словно речь шла об увеселительной прогулке или ученой экспедиции.

Делать нечего: пришлось запрягать наемные экипажи и ехать втроем — Иван Панаев с супругой Авдотьей и Некрасов — через половину России, полторы тысячу верст. Дело требовало значительного капитала на первое время. Умение Некрасова выигрывать в карты большие тысячи у членов Английского клуба развилось много позже.

Десять верст в час по более-менее приличному шоссе от Петербурга до Москвы еще куда ни шло, хотя и здесь мощеными были отдельные участки, а езда по бревенчатым настилам вышибала дух. Далее пошла «писать губерния». От Москвы — «Владимирка», паромом через Волгу до Казани, откуда бывшей Ногайской почтовой дорогой — на Каму, до Лаишева. Две недели такой тряски, что поневоле явилась мысль: Григорий Михайлович нарочно так устроил. Испытать желал. Ведь могли и с полпути вернуться. И порисоваться в роли благодетеля хотел, если б все пошло хорошо. А если бы не сладилось — так и слава Богу! Деньги целее будут.

Ново-Спасское, где жил Григорий Михайлович, было большое, богатое село, раскинувшееся привольно и широко по оврагу речонки Курлянки. Хозяин жил в деревянном флигеле, с террасой, выходящей в сад. Поразило путешественников, что сам дом был замыслен с размахом, но стоял не то что недостроенным — оброненным на полпути, как надоевшая игрушка.

Гостям устроили самую лучшую жизнь. Замечательный стол, свежая пища, услужливая дворня. Авдотья Панаева потом вспоминала, что каждый занимался тем, что ему нравилось. Некрасов охотился, Панаев выхаживал по 25 верст и был в восхищении от живописных видов в окрестностях. Сама Авдотья ездила верхом и удила рыбу. После обеда и ужина начинались жаркие споры о важных вопросах. Книг, журналов, газет было вдоволь. Сам хозяин первую половину дня занимался своими пашнями и амбарами. Управляющего он не держал. Уверял, что помещик обязан знать нужды крестьян «из первых рук».

Толстой с братом пробовали было нанять настоящего фельдшера, но к ним в глубинку на круглогодичное житье соглашались только отпетые пьяницы или растерявшие навык лентяи. Такие люди были обыкновенно грубыми и вымогали поборы. Потому хозяева сами решили «пользовать» крестьян: начитались руководств, еще за границей окончили фельдшерскую школу, учились в заграничных больницах перевязывать раны, пускать кровь, подавать первоначальную помощь в несчастных случаях. В их аптеке был обширный запас лекарств, и даже заведен был тарантас, приспособленный для спокойного отправления больного в городскую больницу.

Домашнее врачевание для крестьян практиковали в уезде и губернии многие. Крестьянам не отказывали, если следовала просьба «порошка» против недуга. Но Панаевых и Некрасова удивило, что Толстые зимой на барском дворе во флигеле открывали школу, куда крестьяне, если хотели, могли посылать своих детей учиться.

Ни права «первой ночи», ни вообще баловства с крестьянскими девками не водилось. Барщины и других натуральных отработок тоже не было. Дворня получала жалованье, как в городе. Толстые предоставили самим крестьянам разбирать возникавшие между ними тяжебные дела и подвергать виновных взысканиям, но мужики по привычке шли судиться к помещикам.

Естественно, что такие вольности раздражали соседей-крепостников, которые писали административному начальству всякий вздор: будто они под видом лечения собирают к себе народ и толкуют о воле, возбуждают к неповиновению и т. п. Власти, разумеется, выведывали подробности этого «хождения в народ», окружали имение подобием надзора. Хозяева по этой причине не позволяли себе обсуждать с поселянами скользкие темы.

Потом много писали о том, будто в задушевных разговорах на широком диване «самосон» тема «журнала на паях» всплыла случайно. Некрасов посетовал, что Краевский в «Отечественных записках» не дает «направления», не будоражит общество коренными вопросами русской жизни, что литераторы у него страдают от мизерных гонораров, а Белинский просто сломлен гигантской редакторской работой и считает копейки. И вообще Краевский все больше склоняется к охранительному направлению, занят зарабатыванием средств.

Толстой тут же вспомнил про Париж, где тамошние литераторы и журналисты делали не один раз складчину и начинали «издание на паях». Некрасов махнул рукой: разругаются пайщики, не начав дела. Самое лучшее было бы, если бы кто-то один начал дело с достаточным капиталом.

Тогда была пора, когда журналы и газеты стали превращаться в доходную «отрасль». Появилась «торговая журналистика» Греча, Булгарина, Сенковского, с которой боролась «литературная аристократия». «Библиотека для чтения» превратила профессора востоковеда Сенковского в богача, но также дала известную свободу авторам и сотрудникам, жившим регулярными гонорарами, а не «милостями».

Принципиальное согласие было достигнуто. Далее обсуждение пошло в русле практических вопросов. Выясняли цену каждой книжки журнала, экономию на типографских расходах. Пришли к общему мнению, что если бы явился новый журнал с современным направлением, то и читатели нашлись бы. С каждым днем в обществе назревали все новые вопросы: «надо заняться ими не со снотворным педантизмом, а с огнем, чтобы он наэлектризировал читателей.

Задача определялась так: стать «источником практических нравственных советов». Много людей терялось в событиях 1840-х годов и готово было платить деньги за «нравственное руководство». Стало быть, на «передовой идеологии» можно было делать деньги. Закоперщики предприятия хорошо понимали коммерческую ценность левой фразы. Понимали это и другие журналисты, но малодушествовали — в этом была причина отсутствия журнала с «направлением», а не в нехватке капиталов. Что бы потом ни говорили о Некрасове и его компаньонах, масштаб их личностей был много значительнее прочих корифеев.

Тогда же, в имении Толстого, Панаев вспомнил: Некрасов начал издание «Петербургского сборника» с совершенно ничтожными средствами, сумел извернуться, добыть кредит, распродать тираж. А когда Иван Иванович вздохнул про деньги, его супруга Авдотья Яковлевна посоветовала мужу продать лес и на эти деньги издавать журнал. У Панаева в соседнем Спасском уезде был хороший участок леса. Толстой тут же подхватил и стал приставать к Панаеву, почему бы ему не употребить свои деньги на хорошее дело, почему бы не перестать мотать их на цыганок и актерок?

И Панаев протянул руку Некрасову:

— Идет! Будем вместе издавать.

Толстой рознял руки по русскому обычаю и радостно произнес: «Ура!»

Решили держать дело в секрете, переговорить с Белинским, с Плетневым, у которого хотели взять в аренду «Современник», который в его руках совсем захирел. Тогда на открытие частного издания требовалось разрешение правительства, а с 1836 года и до самой смерти Николая I и вовсе запрещалось подавать прошения о разрешении. Потому предприниматели и предпочитали брать чужое имя в аренду. Решили в гостях у Толстого так: фонд журнала составят 25 тысяч рублей ассигнациями от Панаева и 25 тысяч от Толстого. Тогда в России ходили ассигнации и новые бумажные деньги — депозитные и кредитные билеты. Билеты разменивались на ассигнации по курсу серебряных рублей: 1 к 3,5. В пересчете на серебро капитал предприятия составлял чуть больше 14 тысяч рублей.

Все в том разговоре так были возбуждены, что забыли о сне. Толстой вставал рано и решил, что не стоит ложиться спать на каких-нибудь два часа, и потребовал чаю, так что солнце совсем взошло, когда стали расходиться.

Некрасов уехал. Панаев, дождавшись денег от продажи леса, застрял в Москве, где было много знакомых и масса развлечений. Словно предчувствуя это, Белинский, который боялся, что Панаев по своей барской привычке истратит деньги на пустяки, написал ему письмо, обещая проклясть, если так оно и случится. У Белинского появился крупный шанс не только возглавить целый журнал, но и выбраться из пучины копеечных расчетов, в которой он пребывал в журнале Краевского. «Я — Прометей в карикатуре. «Отечественные записки» — моя скала, Краевский — мой коршун», — говорил Белинский.

Так оно, в общем, и случилось. Некрасов купил для «Современника» у Белинского все статьи, обещанные ему его московскими и петербургскими приятелями. За сотрудничество Белинскому в «Современнике» была положена плата восемь тысяч рублей в год.

Наняли подставного редактора — Панаева и Некрасова начальство отказалось писать редакторами, и тогда пригласили цензора Никитенко. Это были значительные накладные расходы.

Некрасов развернул мощную рекламную кампанию, велел печатать объявления об издании «Современника» во всех тогдашних журналах и газетах. Это дало повод литературным врагам глумиться печатно над издателями.

К ним присоединился и дядюшка Ивана Ивановича Владимир Николаевич Панаев, из первых казанских студентов, воспевший «Казанскую Швейцарию». Дядя-генерал находил, что его племянник позорит старинную потомственную дворянскую фамилию, связавшись с разночинцами и торгашами. Однако Иван Панаев проявил твердость. Не зря потом про него Белинский сказал: «Были люди посолиднее и побогаче Панаева, однако никто не рискнул своими деньгами, никому не пришло в голову издавать журнал». Но и подписка на «Современник» шла хорошо. Некрасов хотел было значительно понизить годовую плату, но Белинский побоялся, что не хватит денег, и потому плата была назначена в 16 руб. 30 коп. в год, тогда как плата за «Отечественные Записки» была 17 руб. 50 коп.

 

Барышник и поэт

Некрасову был коммерческим гением предприятия. Не без греха, конечно. Дворяне-литераторы вообще поначалу презирали петербургского плебея, не участвовавшего в толкованиях Вертера, не имевшего интереса к «Розенкранцерам», «самоищущему духу» и «конкресцированию абстрактных идей». Сперва они думали, что он просто «делец, альманашник, литературный ремесленник, но понемногу ощутили в нем большую поэтическую силу и приняли его, как своего. Но продолжали втайне фыркать.

Тургенев считал его барышником, припоминал, что тот купил его «Записки охотника» и перепродал другому издателю с выгодой. Достоевский обзывал аферистом. Краевский писал, что Некрасову «хоть битым стеклом торговать». А вот Белинский смотрел на него с уважением — понимал, что литературное предприятие не может держаться на плаву без капитала, без оборотистого руководителя.

Но была у Некрасова и доля идеализма. Он до последнего верил, что Толстой, произносивший пламенные речи про передовые идеи, обещавший все имение бросить в жерло революционного вулкана, выполнит свое клятвенное, при живых свидетелях сделанное обещание и пришлет 25 тысяч рублей. Ведь на кону стояло не только общеполезное и передовое дело, но и репутация! Даже пьяница и гуляка Панаев не мог отказаться от слова, а тут — приятель Маркса, друг анархиста Бакунина, известный в Европе человек.

Деньги Панаева быстро разошлись: типография, реклама, выкуп рукописей, «зарплата» Никитенко, многочисленные взятки, шесть тысяч авансового платежа Плетневу… Нужны были дополнительные средства, а «воплощение джентельменства» не подавало признаков жизни и не давало ответа на письма, в которых Некрасов умолял хоть прислать хоть что-то. Уже потом, когда Некрасов выкрутился, явился какой-то поверенный от Толстого и дал заемное письмо от него на 12500 рублей ассигнациями. Но с пожеланием «как-то извернуться» и не употреблять вексель.

Толстой, большой мастер цыганского пения, охоты, карт, трактиров и женщин, попав в привычную свою среду провинциального дворянства, стряхнул с себя пестрые перья европейской жизни и вполне привычно употребил деньги на куплю-продажу зерна, сильно упавшего в цене по причине хорошего урожая. Европа давала хорошую цену за русский хлеб. Немного погодя он и село свое продал и не вспомнил про обещание, данное Марксу, ухнуть деньги на нужды европейской революции. Потому мемуаристы называли чуть не «ноздревым». Но был он, конечно, просто «рыцарь доброго стремления и беспутного житья». Таких тогда в России было великое множество.

Да и не такой дурак оказался в итоге. Некрасов, помимо того, что был крупным поэтом и блестящим организатором передовых журналов, вырос в капиталистического хищника. От Панаева в результате осталось только обозначение на обложке — «соредактор». И журнал, и деньги, и жену его забрал Некрасов — «литературный бродяга». Некрасов состоял из двух «натур»: скажем, как капиталист он отказался удовлетворить просьбу о ссуде в 300 рублей сотруднику редакции, а как поэт и гражданин он плакал и страдал всю жизнь, когда узнал, что сотрудник после отказа покончил жизнь самоубийством. Рука об руку с капиталистом-журналистом развивался и карточный игрок, который беспощадно выворачивал карманы членов Английского клуба, включая такого важного деятеля и собутыльника царя, как Абаза. А передовой журнал «Современник» Некрасов превратил в самое доходное предприятие издательского бизнеса в России. Кстати говоря, Некрасов выжал из вояжа в Казанский край все, что можно. Когда у него случился конфликт с цензурным комитетом и чуть не весь редакционный портфель попал под запрет, Некрасов с Авдотьей Панаевой уселись за сочинение «романа с продолжением» — «Три страны света». Фактически все изображенные там «типы» есть прямые зарисовки с конкретных людей, встречавшихся авторам, в том числе в Казани.

…А у Толстого было много других планов. Умер он почтенным старцем в привычном для себя состоянии степного сердцееда-холостяка, в селе Левашовка Спасского уезда.

 

Подготовил Иван ЩЕДРИН

ОСТАВЬТЕ КОММЕНТАРИЙ

Прокомментируйте
Пожалуйста, введите свое имя