«Сегодня — демонстрация, а завтра — восстание»

0
37

 

«Майданные технологии» принято считать современным изобретением. Но вот русская революция 1905 года «наполнена доверху» такими эпизодами. К примеру, так называемая «Казанская республика». О подоплеке событий октября-ноября 1905 года, получивших в революционной литературе это образное наименование, историки пишут: «Более века прошло, а ясности как не было, так и нет».

Не открыты главные обстоятельства, которые могли бы объяснить удивительную легкость, с которой сотня-другая решительных личностей с револьверами в карманах парализовала административную машину губернии и города, являвшегося, кроме всего прочего, и центром огромного военного округа. Что же случилось в Казани 110 лет назад?

 

В привычном амплуа

В своем отчете о «казанской революции» новый губернатор Стрижевский как первопричину смут указал на университет и его «автономию». Это было правдой. Если бы в университете не кипели нескончаемые митинги, где социалисты требовали самых решительных действий, где сколачивались группы для организации «акций», сочинялись листовки, собирались средства, не было бы никаких «переворотов». Но ни войска, ни полиция переступить порог университета не могли: автономия! Факт есть факт: в Казани революции, что в 1905, что в 1917 годах, устраивались отнюдь не на рабочих окраинах. Митинги шли внутри университета. Излиться наружу, на улицы города они смогли 18 сентября. Революционная интеллигенция решила воспользоваться похоронами. Это был хорошо освоенный жанр, со своей драматургией. И Казань не уступала столицам по размаху и эффектности революционных постановок.

Именно с похорон реалиста Малиновского, который застрелился после того, как математик Захаров поставил ему за незнание урока единицу, надо начинать настоящий отсчет революционным событиям в 1905 году. Это событие студенчество решило использовать для протестной акции, которую надлежало перевести в демонстрацию и митинг — желательно в стычках с полицейскими командами.

Руководившие шествиями в надгробных речах старались привести присутствовавших к мысли, что Кузнецова и Малиновский были погублены государственным строем России и тиранией отдельных его представителей — в данном случае педагогов. Ни о каком православном чине похорон не вспоминали — пели не «Спаси, Господи, люди твоя», а «Марсельезу» и стаскивали головные уборы с тех, кто не обнажал головы.

Ну, а раз покойники пострадали от самодержавного государства, значит, и лозунг был выброшен политический: «Долой самодержавие!»

Похоронное шествие по дороге на кладбище остановилось для митинга на Театральной площади. Солировали местные социал-демократы и эсеры. Особенно хорош был Петр Драверт, студент физико-математического факультета, лидер местных эсеров, успевший побывать в пермской ссылке за участие в студенческих демонстрациях. Он залез на крышу трамвая и оттуда возглашал революционные кличи. Будущую гордость отечественной геологии за это потом отдали под суд, в котором председательствовал Людовик Драверт, отец Петра, утвердивший сыну приговор о пятилетней ссылке.

 

Нагайкой — в висок!

Университет было закрыли, но 6 октября снова открыли. На митингах шла своего рода «возгонка» эмоций. И снова страсти должны были выплеснуться на улицу. Нельзя же бесконечно говорить и возмущаться!

Казанский уроженец Александр Аросев, будущий видный большевик, в то время школьник, вспоминал, что учащиеся-эсеры открыто обсуждали планы своего руководства провести для затравки 16 октября демонстрацию, а на другой день — восстание. Замысел был очевиден: не подчиниться требованиям разойтись, учинить «оскорбление действием», «пострадать» и под «знаменами, окропленными кровью жертв», устроить путч.

В отчете для Петербурга потом было сказано следующее: с двух часов дня 16 октября 1905 г. революционная публика стала «группироваться около здания университета», и вскоре толпа в проникла в здание. Началось пение революционных песен и водружение красных флагов. Полиция перекрыла входы-выходы, были вызваны стражники и казаки, которых революционеры встретили камнями. Их, конечно, не выковыривали из мостовой, а привезли на телегах заранее. «Мерами вызванных конных отрядов» публика была рассеяна с улицы без употребления холодного и огнестрельного оружия, но «в некоторых случаях казаки и полицейские прибегали против неповинующихся к действию нагаек». И все разошлись по домам. Убитых и раненых не было.

Революционеры утверждали: пострадали десятки человек, были убитые и раненые. Между обывателями гуляли страшные подробности: «Нагайкой — в самый висок!» Газеты вроде либерального «Волжского вестника» и листовки леденили кровь обывателя своими рассказами: «Тела вывезли неведомо куда!»

Этот разгон, по выражению революционеров, «взрыхлил почву для вооруженного восстания». На следующий день эсеры запланировали «взрыв народного негодования». Гимназистка Карабчевская должна была швырнуть самодельную бомбу в казачий разъезд.

Уже после событий, на следующий год, провели серию обысков и обнаружили в доме Копылова на Поповой Горе (ул. Тельмана) мастерскую по изготовлению боеприпасов.

В последний момент, накануне выступления, план революционеров чуть было не провалился. Из столицы вечером 16 октября поступили сведения, что царь подписал манифест о даровании гражданских свобод. Но губернатор Павел Федорович Хомутов, который одним движением мог сбить волну экстремизма и превратить демонстрации интеллигенции в патриотические манифестации, испугался содержания манифеста и решил, что это, возможно, провокация. Скрыл документ. Начал переписку в Петербургом, меж тем как ситуация в городе стала взрывоопасной.

То, что произошло 17 октября, сторонами конфликта описывалось по-разному.


Они отвечали огнем 

Полиция никого не пускала на Воскресенскую (Кремлевскую) улицу, приступила к выкуриванию революционеров. В 10 часов утра началась интенсивная перестрелка, послышались взрывы бомб.

Стрижевский описывал дело следующим образом. Около трех часов дня отряд стражи отогнал от здания университета к Пассажу одну толпу, однако у окружного суда собралась новая. После этого полицмейстер вызвал роту Свияжского резервного батальона. Солдаты и полиция маршировали по Воскресенской улице, рассеивая толпы, а их обстреливали из окон семинарии, Александровского Пассажа, пассажа Черноярова, дома Алкина, шахматного клуба, «Волжско-Камских номеров», а также из университета. Они отвечали огнем. Стрельба шла до 10 часов вечера. По официальным данным, из числа полицейских и военных пять человек было ранено. Что же касается противоположной стороны и гражданских лиц, то точных данных на этот счет нет. Стрижевский доложил царю, что «из публики убито 6 человек». В больницы обратились 28 человек. Но газеты и листовки были наполнены истерическими рассказами.

Следующий день, 18 октября, прошел сравнительно спокойно. Но настроение было тревожное. Типография университета отпечатала, наконец, манифест, поступивший в город. Вероятно, по этой причине предприятия, трамвай, водопровод, электростанция бастовать не стали.

 

Губернатор струсил…

На экстренное заседание 19 октября 1905 г. собралась городская Дума. Зал был заполнен наэлектризованной публикой, требовавшей присутствия губернатора. Гласный Грауэрт, исполнявший обязанности городского головы, обратился по телефону к губернатору с просьбой прибыть на заседание. Но губернатор не нашел в себе смелости явиться перед обозленной публикой и прислал чиновника с приглашением прибыть к нему. Во дворец отправились все 32 гласных, участвовавших в заседании. Они доставили ходатайство. Дума предлагала устранить от должности полицмейстера Панфилова, удалить из города казаков, разоружить полицию и учредить городскую милицию, освободить всех арестованных.

Губернатор заявил, что будет назначать полицейских чинов не иначе как по соглашению с Думою. Также пообещал распорядиться о разоружении полиции и передаче ее оружия в управу.

Хомутов до такой степени струсил, что выяснял у Грауэрта, дадут ли новой милиции какие-то особые значки, наберут ли туда истинно благонамеренных граждан, закроют ли вход в нее для учеников гимназий и пр. Но и Дума совершенно выпустила из рук ситуацию. В Думе хозяйничала крикливая и агрессивная толпа, решавшая, какие части полиции разоружать, в каких оружейных магазинах забирать ружья и револьверы, кого набирать в милицию.

Сопротивление толпе, разоружавшей полицию, оказали лишь часовые окружного штаба на Черном озере. Они тяжело ранили студента Иосифа Брегеля, пытавшегося отнять винтовку у солдата. И только заступничество начальника штаба и взвод казаков во дворе здания спасли солдат от самосуда.


И нашим, и вашим 

На другой день думцы во избежание ответственности за свое самоуправство направили на адрес председателя Комитета министров Витте докладную с красочным описанием последствий безответственности губернской администрации и просьбой о возбуждении уголовных дел против должностных лиц, виновных в безобразиях «вооруженных опричников».

Чтобы решение Думы о создании милиции выглядело как можно более лояльным, составили письменную просьбу к губернатору отправить телеграмму на имя министра внутренних дел с изложением постановления и благоприятным отзывом самого Хомутова. Ему даже напомнили, что он предлагал в помощь милиции выделять и солдатские караулы. Но Хомутов, раскаявшийся в своей слабости, тянул время и требовал выписок из журнала заседания с указанием присутствовавших. В Думе и управе тоже решили тянуть время и не давали определенного ответа о составе своего «исторического заседания», решившего создать милицию за счет «кредита, открытого на содержание полиции». Ответили губернатору на его запрос только через десять дней, и в том смысле, что никак не могут найти бумагу со списком депутатов, присутствовавших на заседании.

После событий думские деятели «скромничали» и говорили, что дали распоряжение на изъятие оружия лишь из пары-тройки магазинов, но «под сильным нажимом и в убеждении, что без разрешения губернатора магазины оружия не выдадут».

Революционным элементам хватило и этого, чтобы без всякого губернаторского позволения, под угрозой расправы или разгрома изъять оружие из магазинов Бойченко, Колбецкого, Молокова, Остермана и Рама. Это оружие раздавалось кому попало. Губернатор Стрижевский потом не без ехидства заметил в отчете, что в милиционеры записались не только гимназисты, но и девицы, и «темные личности», неоднократно судившиеся за кражи.

По неполным данным самих революционеров всего было отобрано 165 револьверов и 252 шашки.

На улицах города появились листовки, написанные социалистическими партиями, извещавшими, что власть перешла к народу. «Народ» затворил ставни, навесил запоры, закрыл магазины и на улицы не показывался. Толпа революционеров с красным флагом подошла к заводу Крестовникова и потребовала прекращения работ и снятия национальных флагов. Рабочие не пожелали примкнуть к демонстрантам.
В здании Думы творилось бог знает что. Огромный вестибюль был полон рабочей и учащейся молодежи, навесившей на себя отобранные у полицейских револьверы и сабли. С трибуны Думы непрерывным потоком лились речи. Один призывал убить царя. Другой говорил о том, что манифест подложный. Третий, без ноги, возвратившийся из Порт-Артура, провозглашал смерть японцам и призывал снова под командою Куропаткина ударить на защиту Порт-Артур. Над городом повисла пауза. В некотором смысле «кровавые бои» стали выходом как для левых, так и для правых. Социалисты, понятия не имевшие, как быть дальше, и монархисты, желавшие вернуться к власти, понимали, что без стрельбы дело не кончить и «лица» не сохранить.


«Было очень досадно» 

Лавочники, трактирщики, прислуга магазинов, мясники и хлебники стали основной силой последовавшего за тем «патриотического выступления». Они терпели убытки! Эти патриоты и собрались утром 21 октября при поддержке администрации и местных деятелей «черной сотни» у памятника Александру Освободителю против Кремля — на молебен. Отсюда снарядили депутацию к Хомутову с просьбой разрешить манифестацию. Губернатор боялся и левых, и правых и с неохотой дал такое разрешение, а также «военную музыку» — оркестр юнкерского училища, который сопровождал его начальник полковник Геништа с офицерами и юнкерами.

Началось шествие, которое быстро прирастало новыми участниками и сопровождалось исполнением молебнов и пением гимна. Милиционеров по пути разоружали. У «Толчка» за зданием Гостиного двора до полусмерти избили студента с револьвером, которого отстояли от самых ярых манифестантов офицеры училища и полицмейстер.

Губернатор приободрился и объявил, что со следующего дня, 22 октября, в городе восстанавливается старая полиция и уже созданная милиция должна срочно разоружиться. Губернатор провозгласил, что все постановления Думы он считает незаконными.

Развязка наступила, когда в толпу манифестантов начали стрелять из здания Думы. Кто произвел эти выстрелы, так и осталось невыясненным. Левые деятели говорили, что стрельба производилась в ответ на атаку флагоносцев, тыкавших древками в лица милиционеров, стоявших на крыльце Думы. Другие считали причиной стрельбы избиение со смертельным исходом манифестантами присяжного поверенного Михайлова-Дивинского, вызывающе смело ступившего в агрессивную толпу.

Было мнение, что милиция палила для острастки, в воздух, пока из ломбарда Гостиного двора не вышел воинский караул из 20 солдат Ветлужского резервного батальона во главе с унтером Царегородцевым и не открыл пальбы по милиционерам, которые ответили солдатам.

Говорили также, что Драверт стрелял в людей с балкона Думы.

И все отрицали за собой «первый выстрел» — на поражение. Жертвой его оказался какой-то брюнет с портретом царя в руках. Толпу как ветром сдуло. Над площадью повисла тишина. Полковник Геништа вызвал из крепости роту юнкеров, которая присоединилась к стрельбе. Юнкера окружили здание. Был отдан приказ привезти орудие, были вытребованы рота Ветлужского батальона и две роты Лаишевского батальона.

Перестрелка закончилась к 6 часам вечера — после того, как находившийся в здании священник — протоиерей Тихон Андреевский и другие деятели «обратились по телефону к губернатору с просьбой прекратить стрельбу». Осажденные приняли предложение сложить оружие. Арестованы были чуть больше сотни человек, студентов и гимназистов по преимуществу. Их отправили в пересыльную тюрьму. Никто из юнкеров и других нижних чинов в перестрелке 21 октября убит и ранен не был. Из обывателей же семь человек было убито и 9 ранено — так сообщали городские газеты. Революционная пресса указывала иную цифру — 45 убитых и раненых.

 

 

«Казанцы остались равнодушными зрителями»

Мучим совестью, Фролов

С горя застрелился.

Губернатор Хомутов

Следствия добился.

Таким четверостишьем центральная печать отозвалась на казанские события. Фролов был корнетом, который колотил в столице демонстрантов по головам ножнами шашки и попал в центр всеобщего внимания. Хомутов же, которого общественность и правительство сразу же назначили главным виновником случившегося в Казани, сумел добиться официального расследования событий, чтобы снять с себя часть ответственности. Это ему не удалось.

22 октября храмы наполнились толпами молящихся. На Ивановскую площадь собрался громадный митинг. Решили отправить телеграммы в МВД и царю. Хомутов произнес глубоко прочувствованную речь. Вскоре прибыла патриотическая мусульманская делегация во главе с духовенством. И вся «патриотическая манифестация» в 50 тысяч человек направилась по улицам города. По домам разошлись в темноте.

Прокурор засвидетельствовал в своем представлении, что в темное время на улицах собрались ватаги подростков, которые учинили погром еврейских лавок и синагоги. Командование округа вынуждено было выставить воинские патрули.

По улицам разгуливали громилы, которые «прежде, чем бить, освидетельствовали, православный или нет». То есть попросту снимали с мужчин штаны. «Крест спасал от избиения».

Спустя год окружной суд рассмотрел дела о погромах. Шесть человек были приговорены к заключению сроком от 3 до 8 месяцев. Купец Швалев, обвинявшийся в нанесении тяжелых побоев присяжному поверенному Михайлову-Дивинскому, получил 8 месяцев тюрьмы, но был помилован царем. Милиционеры, более 90 человек, вовсе не пострадали. Следствие так и не выяснило, кто стрелял и из каких револьверов. Показания свидетелей и экспертизы не помогли. Предводитель дружин «товарищ Алексей» — профсоюзный вожак Соломон Лозовский, открыто разоружавший полицию, отсидел две недели под арестом и был выпущен под подписку о невыезде. Разумеется, выехал за границу. Губернатор, как говорили, просто струсил и выпустил всех на волю. Известный лидер правых профессор Залеский сказал по этому поводу: «За уличные беспорядки осуждены все, кого только можно было привлечь к ответственности, кончая калекой нищим и старухой кухаркой, которые польстились какими-то ничтожными предметами, выброшенными из разбитых магазинов. А о суде над убийцами и не слыхать». Тот же Залесский, разбирая содержание листовок местных эсеров, заметил по поводу этих событий, что только случай избавил казанцев от настоящего террора. В газете «Казанский Телеграф» он написал: «Казанская милиция — это были, что называется, «цветочки», которые имели принести кровавые «ягодки». Через несколько дней «мальчишки и девчонки» должны были быть заменены настоящими головорезами. Предположено было зажечь город с разных концов, захватить деньги в казначействе, государственном банке и начать резню «реакционеров». Все это с полной откровенностью рассказывали подсудимые: «Ну что же, не удалось с первого разу, во второй будем умнее».

Как отнеслись местные обыватели к событиям? Вообще к революции? Губернатор Стрижевский докладывал Николаю II: «Благомыслящая» часть населения отнеслась «совершенно равнодушно» и не оказывала содействия ни полиции, ни войскам при прекращении возникших беспорядков».

В начале ноября Хомутов «сделался больным» и передал дела вице-губернатору Кобеко. А вскоре был совсем уволен от службы.

 

Материал подготовлен с использованием работ казанских историков И.Алексеева, Р.Нафигова, Е.Михайловой и др. 

ОСТАВЬТЕ КОММЕНТАРИЙ

Прокомментируйте
Пожалуйста, введите свое имя