Шутники

0
51

 

Казань перед войной 1914 года жила нервно, импульсивно. И часто на грани дозволенного. Будто людей томило предчувствие близкого конца нерушимого государства. Были явственно заметны признаки какого-то ошаления, особенной вольности нравов и резкости суждений. Много писали в газетах о разгуле сельского хулиганства. Но и города были переполнены молодежью, не занятой на заводах и фирмах, молодежью, у которой чесались руки.

 

Мороз и солнце — день чудесный

Однажды в погожий зимний день в Казани в дверь дома ремесленного старосты Столыпина постучали — вежливо, без громыханья и последующих пинков, но настойчиво и деловито. На крылечке, выходившем прямо на улицу, стоял молодой человек — франт, несомненно, но с выражением чувства долга на длинноносой физиономии и строгими глазами «казенного человека». «Иван Николаич Троицкий, младший чиновник особых поручений канцелярии губернатора», — представился гость и сделал знак извозчику: езжай! Хозяин пропустил в сени элегантного господина с роскошным портфелем, принял у него форменную шинель с меховым воротником и фуражку с кокардой. Пригласил в горницу.

От визита этого «порученца» в памяти Столыпина осталось впечатление: в доме побывала кума, наговорила с три короба, навертелась перед большим, от пола до потолка, зеркалом и полетела птицей дальше. Он так и докладывал потом про визитера знакомому помощнику пристава. Но «птица» успела раскинуть на столе перед домохозяином веер каких-то бумаг канцелярского вида. Речь «чиновника» пестрела словами: «Я командирован собрать сведения», «Мы в канцелярии решили», «Есть указание» и т. д. Закружив голову старосте, списав что-то из его журналов в свои бумаги, «Троицкий» стребовал с хозяина на прощанье «три рубля на извозчика», так как «ездил по его же делам». Столыпин нашел в ящике ремесленной кассы только два. Потом в суде «Троицкий» возмущался: «Врет! Только и дал полтинник». Видимо, оба сразу поняли, что к чему, но негласно порешили разойтись по-хорошему. Хозяин не знал, есть ли на улице сообщники «чиновника», потому просто выдал денег на проезд «от греха подальше», а гость умерил пыл и ретировался, не имея намерения к более решительным действиям.

Впоследствии старик интересовался у полицейского офицера, дежурившего вблизи присутственных мест про «Троицкого из канцелярии». Тот решительно заявил, что таковых в списках не значится. То же сказал и знакомый старосты губернский архивариус Аркадий Розенштейн, снимавший квартирку неподалеку от места происшествия.

Впрочем, в связи с происшествием, анекдотический характер которого всячески подчеркивал сам ремесленный голова, в городе рассудили о его неслучайном характере. Шли споры управы с «Обществом русских ремесленников», подрядившимся сделать асфальтовые полы в Алафузовских казармах. Полы провалились из-за того, что в их основание вместо известки навалили глины. Еще один узел завязался вокруг наследства купца Белякова, отписавшего десять тысяч на ремесленное училище в Адмиралтейской слободе. Было много заинтересованных людей.

Другой раз господин с роскошным кожаным портфелем возник в рассказе Павловой, хозяйки «дома веселья» на Суконной Слободе. Трясли ее по случаю подозрений в содержании тайного ломбарда и из-за недавнего группового самоубийства каптенармуса саперного батальона Ивана Коковихина и «служащей дома веселья» Марфы Осиповой, которые покончили счеты с жизнью в кабинете заведения. В военных складах обнаружились большие недостачи.

Во время отпирательства от предъявленных обвинений в скупке и торговле краденым, Павлова, желая увести обострившийся разговор в сторону и сбить кураж с полиции, предъявила встречную претензию в незадокументированном изъятии непомерного количества водки из ее погребов. Выяснилось, что за неделю до того в «доме веселья» появились некие незнакомые ей «гости», которые показали бумаги казенного вида и под прикрытием «обыска», с подписанием каких-то протоколов забрали наличные деньги и семь ведер водки в больших прозекторских бутылях, где обыкновенно научные учреждения хранили спирт. Известно было, что в шинках на Устье стакан водки самого дурного качества наливали за 12 копеек.

Не брезговал «господин с портфелем» и мелким хулиганством. Раз с дружками подбил нищенку с паперти Покровской церкви стащить суповую кастрюлю с кухни частной клиники доктора Казем-Бека в обмен на праздничную открытку с красиво написанным словом «Спасибо!» Подозревали студентов, склонных к шалостям, но обошлось. Господа будущие доктора клятвенно заверили, что шутки их не выходили за пределы пивных и «домов веселья». Чем не угодил известный специалист по внутренним болезням жизнерадостным здоровякам, осталось тайной. Впрочем, полиция сама отмахнулась от указания на участников предприятий, выводивших из душевного равновесия начальство. Не обратила внимания на артиллерийского штабс-капитана Копосевича, выстрелившего в члена Сиротского суда Смирнова из-за членства в каком-то литературно-драматическом кружке. Смирнов его забаллотировал и посоветовал знакомым дамам держаться подальше от охальника. Между тем у офицера были опусы на известные всем в городе сюжеты. Он их представил на суд кружковцев. Те хвалили сюжетную проработку. А малограмотные сыщики поленились изучить литературные опыты. Не поняли ничего и в толках, ходивших среди ученой университетской братии об этом и подобных ему сочинителях, которые брали консультации у известных психиатров вроде Попова, жившего и принимавшего на Грузинской в доме Манассеина — совсем рядом с Казем-Беком.

Полиция как-то вскрыла язву в ученом сообществе: доктор Буланников проводил опыты по бальзамированию трупов — с телами невостребованных покойников из окружной больницы для умалишенных. Вскрыла случайно, но встретилась с коллективной самообороной этого сословия, категорически не желавшего пускать господ в мундирах на свою территорию. После того и обходила их стороною.

К слову сказать, в полиции как-то внимательнее стали смотреть на вопрос после прихода в полицмейстеры Владимира Салова, сменившего Васильева. У Салова брат был известным беллетристом, и полицейский этим обстоятельством гордился.

Потом с шумом и клокотанием всплыла на поверхность фальшивая подписная контора. Сначала в Казани читающую публику известили о том, что «трудовая артель казанских газетных работников… принимает подписку на все казанские газеты и журналы и объявления в них — в своем правлении на Николаевской площади в доме Розенбаума, в помещении журнала «Жизнь». Потом артель указала еще одно место — для приема объявлений, в доме Стадлера на Малой Проломной и в книжной лавке члена артели Тимербулатова на Рыбнорядской у трамвайного павильона. Скоро пошли толки, что оплаченная подписка в дома не поступает. Начались неприятные объяснения. Горожане приносили расписки агентов подписки, а артель отбивалась: документы не наши! Потом в полицию принесли сорванные со столбов и заборов объявления, которые отличались от текстов артели только адресами. Стало ясно, что деньги в течение короткого времени, но весьма интенсивно собирали какие-то неизвестные жулики. Удивительно, что следов они не оставили и никто их толком не мог описать, но некоторые персонажи аферы смахивали на старых знакомцев полиции. В частности, был словесный портрет учтивого господина с портфелем солидного вида. Урон был небольшой, и никто не стал доискиваться концов истории, хотя шумели по этому поводу много. Общественность упрекала полицию за напрасные траты на приобретение трех полицейских собак, призывала усилить штат сыщиков, называла всем известные прибежища казанского воровства и разврата — дом Аганчикова под Первой Горой, дом Покровского на Успенской…

Много позабавило и другое предприятие: купцам, желавшим рекламу заведений, некие «инженеры» обещали устроить на городских витринах «электрические картины». И всего за 200 рублей. Потом, когда торговцы стали предъявлять недоуменные вопросы в управу, там их осадили — город брал за витрины тысячи! И знать не знал ни о каких «инженерах», кроме тех, кто служил в техотделе управы.

До князя Сергея Урусова, обобравшего с дружками лодзинских фабрикантов на 300 тысяч «для целей Красного и Синего Креста», им было как до Луны, но слава — она и в провинции слава. Да и уголовщина серьезного пошиба, как у корнета Савина из Москвы, представлявшегося «графом Тулуз Лотрек», — он вручал русским банкам чеки американских банков, после чего требовал за возврат квитанции о приеме по 100 рублей отступного, — им была не нужна.

Иногда шутники выставляли на посмешище официальную лицемерную Казань, точнее, руководителей и столпов местного общества. Так, они поместили в одной из казанских газет юмористическую заметку-поздравление некоей г-же N, которая председательствовала в «Обществе попечения о бедных женщинах, страдающих от расширения печени на почве алкоголизма их родственников». В пользу женщин этого общества шутники якобы пожертвовали 8 ног для студня и 8 хвостов для бульона. Слова в названии были сдвинуты всего ничего, но образы вышли узнаваемыми. Визгу было много.

 

 

Таланты и поклонники

Впрочем, визг сопровождал весельчаков постоянно. В Казани к праздникам театры и варьете готовили обширные увеселительные программы. Даже рестораторы стремились нанять местных и заезжих «этуалей» для дивертисментов на своих эстрадках. Можно было полюбоваться на игру опытных и котировавшихся в провинции Наблоцкой, Путяты, Асланова в изящных миниатюрах какого-нибудь переводного автора вроде Шнифица или отведать «под настроение» едкой сатиры на похоронные обрядности в пьесе Барятинского. Хвалили артиста Слонова в модной драме «Ставка князя Матвея» — ему же перепадали и вежливые рукоплескания на представлениях назидательных «Плодов просвещения» Льва Толстого, где он изображал всего лишь престарелого лакея. «Каскадные звезды» Пеотрони, Заза, Жозефина с Алечкой — всех не перечислишь — чуть не круглосуточно отбивали свой канкан в ресторанах, варьете и клубах, куда пускали «без рекомендаций». Молодежь валом валила на мамзелей мадам Волковой в театр «Буфф» на премьеру «Танго». Или фарс «Мальчишник».

Совсем уж вышедших из правил приличий антрепренеров и хозяев сцен урезонивали посредством комиссии по театрам во главе с Апанаевым. Те делали визит, указывали на скопище декораций, к примеру, в неположенном месте и грозили карами от брандмайора пожарной команды Подгорского, который усиленно «рекомендовал» театрам и ресторанам приобрести патентованный несгораемый брезентовый занавес производства фабрики Алафузовых.

Поклонников у актрис со сценическими псевдонимами Мотылек, Колибри, Кармен было хоть отбавляй. Одну из этих дам и решил раз поздравить с праздником Пасхи «Иван Николаич». Шалопаи выкупили с кухни какого-то ресторана живого поросенка, нарядили его в театральные кружева, которыми торговали в гостинице «Царьград» на Сенной площади, и отрядили с посыльным на квартиру в дом Овчинникова к ограде Тихвинской церкви, где жила танцовщица. Сердобольная женщина, естественно, не решилась пустить поросенка под нож. Но в продолжение ночи тот неутомимо визжал. Соседи посчитали, что у дамы не то родился, не то приблудился ребенок. Даже полицию вызвали. Невыспавшаяся и злая, женщина решила отомстить и приказала горничной запеленать поросенка и подбросить к дверям дарителя. «Подкидыш», очутившись в передней, поднял страшный визг. Все успокоились только тогда, когда «младенец» захрюкал. Полиция, однако, не связала происшествие и его героя с более серьезными шутками, которые отражались в других протоколах.

А задержали «Хлестакова» и его компанию, как и полагается, когда они поскользнулись на ровном месте. Просто возникла раз большая полицейская возня вокруг совершенного пустяка. Шофер домовладельца Оконишникова Степанов раздавил на Грузинской улице собачонку прокурора судебной палаты Казанского окружного суда Бальца. Пока выясняли, что да как, седоки Степанова вышли размять ноги. Один из них, в подпитии, с портфелем в руке и кокардой на фуражке, стал досаждать вопросами и упреками полиции, намекать на связи в верхах. Облик господина был незнаком служителям закона, хорошо знавшим чиновников, более или менее часто появлявшихся в центральной части города, и они решили удостоверить его личность. В конце концов, дошли и до содержимого портфеля. Целый ворох самых разных бумаг был там. Будто выгребали у разных столоначальников исходящие-входящие, какие-то предписания. Только были они составлены одним почерком и на имя «Троицкого». Тогда-то и выплыли на свет многочисленные похождения казанского Хлестакова. Все они походили на проделки гимназиста, намерения которого не простирались дальше мелкой наживы. Да он и был, по сути, гимназистом, сбежавшим из дому, начитавшись книжек про сыщика Картера. После запросов коллегам и столичному начальству установили, что «Иван Николаевич Троицкий» оказался Иваном Кочерыгиным, сыном титулярного советника, которого еще в бытность учеником технического училища привлекали по подозрению в краже чужой ручной клади на вокзалах. Он и его товарищи — ученик торгового училища Иван Соскин, аптекарский ученик Костя Ермолов, гимназист Яков Панавин — были тогда отосланы назад к родителям, потерявшим надежду отыскать искателей приключений. Однако Кочерыгин не утихомирился.

Круг знакомств этого проказника, который постепенно выясняли в полиции, удивил и заинтересовал. Компания аферистов была не чужда театра, посещала представления, с окончанием которых шла ужинать в какой-нибудь ресторан. После одного из таких спектаклей по пьесе модного тогда в провинциальных труппах драматурга Кайдарова (она повествовала об экспансивном новаторе, инженере Логине, «гибнущем таланте») свели в оснащенных по заграничным образцам номерах Ашаева знакомство с господином, представившимся ветераном тюремных отсидок «за убеждения». Якобы он мог дать материал «из жизни» для театральных инсценировок. Аферисты подыгрывали «революционеру», выдавали себя за людей, близких к литераторам и антрепренерам. Рассказывали, что имеют долю в изготовлении и прокате театральных костюмов, масок, париков и пр. инвентаря. Много говорили о популярном в Казани инженере Бабаеве, который публично испытывал на Арском поле негорючие составы и предлагал обмазывать ими деревянные стены домов. Собеседник откликался на разговор, открывал маленькие секреты химического производства на дому. Потом, когда «сидельца» арестовали в трактире Левина в Собачьем переулке с револьвером в кармане и оказался он бывшим уголовником и революционером Николаем Летяшиным, имевшим связи с симбирскими эсерами-боевиками, в полиции долго выясняли, не было ли там следов казанских костюмеров и химиков. И кое-что накопали.

Предполагали, что с этим была связана нелепая история с мануфактурным магазином мещанина Тишина на Владимирской улице. Тишин как-то утром открыл ставни и шторы и обнаружил разоренные витрины. Воры унесли много масок и костюмов для маскарадов, для ряженых — на тысячу рублей и записку на безыменной визитке с приветами и искренними сожалениями от лица некоей «теплой компании, вынужденной жить на чужие средства по воле удивительной судьбы». После этого ограбления был инцидент на маскараде железнодорожного попечительства о трезвости. На разрешенное железнодорожной полицией мероприятие кто-то пронес карикатурную маску с надписью «17 октября», изображавшую портретное и сильно утрированное сходство с влиятельным членом правительства, имя которого в протоколах не называлось. Маска была переделана из маски «Карлик-нос», которую вынесли из лавки. И «Союз 17 октября», и министр были ярыми монархистами. Делу старались придать политический характер, но молодой человек, которому грозили три месяца ареста, таинственно исчез.

В Симбирске вышло вот что. В тюрьме сидели местные экспроприаторы во главе с известным Кротовым. За ними много чего числилось, но держали себя они дерзко, так как были уверены, что уйдут из узилища. В тюрьму с воли удалось переправить четыре самодельные бомбы, которые спрятали в нужнике. Сделали их, по слухам, где-то в другом городе. Была и одежда из каких-то театральных гардеробов, накладные бороды, краска для волос. Какой другой город мог похвастаться хорошими химиками, кроме Казани?

Началось восстание, которое поначалу развивалось по плану. Около сорока арестантов, политических и уголовников, собравшихся для фельдшерского осмотра, внезапно напали на надзирателей, у восьми из них были отобраны револьверы. Выбежавший на шум помощник начальника тюрьмы Триадский был убит револьверным выстрелом. Охрана не оплошала, произвела два залпа, и бунтовщики сдались. Смертный приговор стал делом решенным. Сначала были надежды на командующего округом Карасса, который за время своего командования не утвердил ни одного смертного приговора. Карасса вынудили подать в отставку, и во главе Казанского военного округа встал генерал Сандецкий, отличавшийся непреклонностью. Он отправлял на виселицу всех, кто бунтовал против царя с оружием в руках. И утвердил все смертные приговоры для Симбирска, но многие революционеры сумели уйти. Долгое время по свершении приговора над Кротовым в городах Поволжья, в том числе и в Казани, распевали жалостную песню на мотив «Ах барин, барин — добрый барин…»

Прощай ты, хладная темница,

Последний раз в тебе сижу,

Прощай душа, красна девица,

Я завтра на расстрел иду.

А казанских озорников и след простыл. Они как растворились на просторах российской юстиции. Должно быть, «саврасы», как таких называли в Казани, больно уж близко стояли к уважаемым семействам, отпрыски которых любили проводить время в подобных компаниях в грязных кабаках Засыпкиной улицы — в двух шагах от полиции и администрации губернии и города.

 

Тон безобразиям, впрочем, задавали сами «отцы города». В управе едва не вспыхнула стычка, когда обсуждали, кому отправляться на Лионскую международную выставку, куда пригласили и Казань. То же наблюдалось, когда в веткомиссии решали, дать ли ветврачу Снегову в аренду площадь конного базара на два года за 250 рублей в год с обязательным платным медосмотром, амбулаторией, дворником. В Думе чуть до мордобоя не дошла дискуссия между русско-мусульманским блоком и порайонным комитетом, когда в 1912 г. комитет в три с половиной раза повысил оценку доходностей недвижимостей и, соответственно, оценочный сбор с них. На «Травиате» в Новом театре, в бенефис артистки Сорневой, член учетно-ссудного комитета Общественного банка Землянов публично обозвал другого члена того же комитета Полякова «дураком» и «сволочью» за какие-то дела по конкурсному управлению чужим имуществом и сопроводил слова пинком ноги. На кулачках выясняли золотари обозов вопрос о постройке помоста на дамбе через реку Ичку — для сброса в районе стекольного завода городских нечистот. Цыганки таскали друг друга за волосы в суде из-за похищенного мониста. Врач Рясинцев колотил за примеси мела в молоке торговок с рынка. Почтенный богач старик Завершинский нанимал душегуба, чтобы забрать свои векселя у кредитора… Город ахал и охал.

Лихорадка вселилась в людей. Рубрика «Читательский блокнот», которую завели в одной газете для отражения безобразий через свидетельства простых горожан, скоро переполнилась дикими историями, и редакция отступила от гигантской задачи.

 

Из блокнота редактора.

Когда история с Летяшиным, водворенным в тюремный замок, отошла в прошлое в связи с отбытием персонажа в далекие восточные пределы, один из казанских редакторов на спор решился на эксперимент. Он через какие-то связи получил возможность посидеть в уголовной тюрьме, в камере, где был Летяшин, томившийся в неведении. Хотелось поделиться с читателем впечатлениями. От его экспедиции остались записи, перенесенные со стен узилища. Их, понятно, теперь не сыщешь на прежнем месте:

— Ашыпся, что меня зовут Смирнов, я вовсе Николай Соколов. Здесь арестован Константин Смирнов за икспроприяцию на 28 декабря в пятницу. И приговорен к смертной казни.

— Ибрагим Камалов из Чистополя за враждебные доносы 29 февраля 1908 года на неопределенный срок.

— Савельев, казанский, за убийство.

— Седил Аглиулла Белалетдинов по подозрению в экспроприацию, грозит смертная казнь.

Лес рубят, но земля укроет семена.

Пройдут года, и мощной жизни силой

Поднимется юнцов зеленая стена,

И прошумят они над братскою могилой.

Обещал редактор и продолжение, и конкурс читательских блокнотов, но начальство посоветовало поставить точку. Романтизация боевиков и уголовников распаляла воображение молодежи.

 

Андрей КРЮЧКОВ

ОСТАВЬТЕ КОММЕНТАРИЙ

Прокомментируйте
Пожалуйста, введите свое имя