«Сосуд сорвался и разбился…»

0
57

 

«Анютин хвост»

Было некогда в Казани любопытное местечко, где располагалась знаменитая «веранда» — строение, которое снимала за небольшие деньги студенческая коммуна. Понятно, что квартировали там кроме известных хозяйке личностей и многие другие, кто нуждался в крыше над головой. Место, хоть и близкое от университета и вообще центра — нынешний Профессорский переулок, было как бы вне юрисдикции полицейских. Тупичок носил в ту пору странное прозвище «Анютин хвост» — по имени хозяйки сдаваемых площадей, известной всей молодой братии города. Усадебки в окружении плодовых деревьев, огородов и сараев жили вольно. Речи там произносились самые смелые, идеи пропагандировались самые завиральные. И днем, и ночью звучали тосты и песни. Случалось, что проезжавшие к месту службы выпускники университетов, рискнувшие заглянуть к землякам на «веранду», через месяц-другой превращались в пропившихся босяков, которых выдворяли из города в пункт назначения и снаряжали с помощью полиции. Такая там кипела жизнь.

В начале 80-х годов позапрошлого века там однажды завелся совсем, кажется, неподходящий жилец — седенький, морщинистый. Просто старик, хотя лет ему было всего пятьдесят. Он пил наравне с молодежью, читал стихи собственного сочинения. Большей частью сатирические, антиклерикальные. Желчные, острые. За такие тогда легко можно было получить по шапке не только от полиции, но и от церкви. Но аудитория его понимала с лету. Многие происходили из «жеребячьего» сословия, учились до университета в семинарии.

Жил он случайными заработками, переписывал в питейных заведениях прошения, ходил ходатаем по каким-то мелким делам, которые доставали ему собутыльники-студенты. Поначалу они обрядили его по-свойски в оставленный каким-то гостем мундир слушателя военно-медицинской академии в Петербурге. Это было забавно: крепыш с седыми висками щеголял по Казани в зеленой фуражке с алыми выпушками, длинном офицерского образца двубортном сюртуке с посеребренными пуговицами, из-под которого торчали шаровары и короткие сапоги. Погон на алом подбое не было, но была общегражданская кокарда. Так что в присутствиях провинциального города, не сведущего в столичных формах, кокарда была как знак чиновничьего достоинства неизвестного ведомства. Обмундирование было столь хорошо, что даже и в ненастье согревало и спасало от холода и сырости.

Василий Сиротин, так звали этого нового казанского жителя, завел кое-какие полезные знакомства среди студентов, даже с газетными людьми, кое-что предлагал им в виде критики городских упущений или писем читателей. Имени под ними, разумеется, не указывали, но буковки инициалов ставили.

Раз он устроился в роли «человека общества» — сотрудничал в подготовке Елабужского земского собрания в 1882 году. Чебоксарский голова Андрей Петрович Астраханцев, видный деятель губернского земства, который приметил его фельетоны, свел с другим местным трибуном — помещиком Алашеевым. Просвещенная Казань читала серенькие странички хроники вятского земства и потешалась от души над картинками с натуры. Курьезов было хоть отбавляй. Один особенно диковинный — с публичным скандалом. Намеченное на октябрь, перед губернским, собрание пришлось на так называемое трехлетие полномочий выборных земских лиц. Предполагалось метание жребия вновь избранными гласными, кому занять «пикантные», как тогда говорили, то есть интересные должности в самоуправлении. Интересные тем, что оплачивались. Кандидатов обычно было столько, сколько и самих гласных в собрании, ибо «редкий человек не чувствует в себе зародыша администратора».

И вот съехались на это собрание выбранные на местах гласные. Молебен был — лучше некуда. На нем, правда, и закончилась работа нового собрания. В президиум принесли пачку губернаторских протестов против нарушений избирательного закона, и пришлось, скрипя зубами, признать почти все местные избрания на собрание незаконными — и от горожан, и от землевладельцев. А само собрание закрыть. Лица гласных, по наблюдению публики, были такие, что их стоило «иллюминировать друммондовым светом», то есть огнями театральной рампы. Газеты писали: «Воротилы хлопотали, подбирали приятный состав гласных, устраняли неугодных. И что вышло?»

Испортил все Валериан Алашеев, которому поручено было играть роль организатора местных собраний, где выдвигались кандидаты в гласные земского собрания. Валериан командовал, как у себя на хуторе в деревне Такмашке. Сиротину приходилось предпринимать многочисленные безуспешные попытки сгладить нелепые конфликты между теми, кого вызывали повестками, кто мчался сломя голову за десятки верст в Елабугу, и Алашеевым, который требовал во всем соблюдения формальности. «Где доверенность от причта?» — вопрошал земский распорядитель, а бедный попик разводил руками: «Повестки прислали за день до отъезда. Не было никакой возможности выправить документ». Да и причта часто не оказывалось в комплекте — ни дьякона, ни псаломщика в глухом месте. От сторожа или просфирни было брать доверенность, что ли?

Да и тем попам, кто прибывал с выправленной по всем правилам доверенностью, Алашеев давал от ворот поворот. «Церковные земли не облагаются налогами. Ваше присутствие хоть и законно, но нежелательно». Точка зрения земцев была понятной и практичной: как организация, не вносящая налоги в местный бюджет, будет распоряжаться бюджетом? Но в конце концов вышел грандиозный скандал, и попы подали жалобу по инстанциям. Алашеев, проявивший громадную энергию организатора, уже видевший себя в составе губернской земской управы, оказался у разбитого корыта. Администрация умела в то время держать в узде разошедшихся земских самоуправленцев-махинаторов.

Они, в частности, озаботились предохранением крестьянства от последствий неурожаев и предложили создавать земские склады, куда крестьяне могли бы сдавать по курсовой, а не «кулацкой» цене излишки зерна, получая в управе или деньги, или квитанции для кредита в государственном банке — из земских капиталов, помещенных туда под твердый процент госренты. «Свои склады, свой банк, свои чеки, имеющие хождение наряду с кредитными билетами госбанка» — земцы выказывали аппетиты гомерические при том, что елабужское самоуправление было обременено коммерческими долгами под 8,5%. Ценную инициативу, конечно, отправили в архив, но управа себя компенсировала. Было решено за «отменно-полезную работу» вознаградить председателя управы 1000 рублей, канцелярию 700 рублей — и так далее. Критика со стороны общественного мнения, рядовых сотрудников вроде Сиротина, обойденных наградами, ничего не дала. В управе умели сберегать свои бюджеты в пользу верхушки: вместо 14 тысяч, необходимых для народного образования, выделяли пять церковно-приходским школам.

 

 

Мокрая улица

Потом следы его постепенно теряются. Какой-то отзвук имела история, когда Сиротин попал в полицейский протокол на Мокрой улице. Обитатели тамошней ночлежки Подгорного Афанасий Каменский и Петр Сучков занимались фабрикацией фальшивых паспортов. При обыске были найдены четыре фальшивых свидетельства. Одно из них за подписью от штаба 10-й пехотной дивизии на имя отставного поручика Афанасия Каменского, уволенного от службы, как удостоверялось, по прошению вследствие болезни. Прочие свидетельства составлены от имени ординатора Казанской окружной лечебницы Телицына и удостоверяли, что предъявитель страдает помешательством. Выманивали эти мелкие жулики у сострадательных людей подачки. Андреев писал обычно слезливое письмо с просьбою «не оставить в крайней нужде благородного отставного офицера, одержимого лютым недугом». На водку и закуску хватало. Что там делал около этого промысла Сиротин, кроме того что пил и закусывал, осталось тайной. Кажется, другое Сиротина больше ничего не интересовало. И канул в небытие случайный прохожий по казанским мостовым. А через несколько десятилетий вдруг стал персонажем мемуаров, литературных изысканий. Выяснилось, что он автор одной из самых популярных песен, которая звучала и с эстрады, и из любого кабака.

 

Цыганская песня

Раз от цыганок иду я к себе.
Улица странною кажется мне.
Левая, правая где сторона?
Улица, улица, ты, брат, пьяна.

И фонари так неясно горят,
Смирно на месте никак не стоят.
Так и мелькают туда и сюда.
Эх, да вы пьяные все, господа.

Левая, правая где сторона?
Улица, улица, ты, брат, пьяна.

Ты что за рожи там, месяц кривишь,
Глазки прищурил, так странно глядишь,
Лишний стаканчик хватил, брат, вина;
Стыдно тебе, ведь уж ты старина.

Левая, правая где сторона?
Улица, улица, ты, брат, пьяна.

С вами ль тягаться, собой рисковать?
Лучше к цыганкам вернуться опять.

Левая, правая где сторона?
Улица, улица, ты, брат, пьяна.

 

«Цыганская песня» — сказано об этом знаменитом сочинении в большинстве сборников песен и романсов, изданных в конце XIX — начале XX века в России. Только постепенно в сознание общества просочилась и осталась там мысль о Сиротине, истинном авторе стихов. Правда, она по сию пору какая-то шаткая. Должно быть, из-за неоднозначной оценки этого сочинителя, составленной стараниями вологодских церковных иерархов, а главным образом — преданиями о похождениях бурсацкого поэта.

Есть такой сорт поэтов, которые не могут без буйства и загулов. В их жизни всегда есть приключения на грани уголовщины, сатиры на нравы, переходящие в глумление над конкретными людьми. Высокомерие, отталкивающее даже друзей. Под конец, когда все надежды разбиты, подобострастие и пресмыкательство перед тем, кто может опохмелить, поддержать маленькой ссудой.

В жизни Василия Сиротина было все. Сочинял он много, читатели и почитатели переписывали друг у друга рукописные тетрадки, а осталась, по большому счету, только «Улица».

Песня «Улица, улица» впервые была издана в августе 1863 года музыкальным магазином К.И. Мейкова как «Песня московских цыган». В соответствии со вкусами публики ее первая строка пелась иначе, чем теперь: «Раз от цыганок иду я к себе, улица странною кажется мне…» Были, конечно, и другие издания. Но никогда не упоминалось имя автора песни. Одно было несомненно: стихи положил на музыку Александр Дюбюк, вернее, ДюБюк, племянник Наполеона по его супруге, сын маркиза, сбежавшего из Франции от ужасов революции.

Александр Дюбюк был в свое время известным пианистом и фортепьянным педагогом. Московский старожил и сочинитель огромного количества популярнейших песен и романсов: «Не брани меня, родная» «Поцелуй же меня, моя душечка», «Тройка мчится, тройка скачет», «Соловьем залетным» и др. Когда Дюбюк аранжировал или создал песню «Улица, улица», он находился в зените славы. Он не случайно обратил внимание на слова стихотворения, ходившего в списках. Были в стихах приметы того времени, комедийные ситуации из жизни «человека из публики» — мелкого ли чиновника, мастерового, семинариста — безразлично, но явно человека демократических низов. Недаром потом указывали на литературную первооснову стихов — немецкую «Песню пьяного студента».

А вот личность автора текста еще при жизни стала притчей во языцех, породила множество толков, пересудов, легенд. Он родился 5 апреля 1830 года в семье пономаря. Скудное житье. Изба с глиняной печью, в задней стенке — окно, которое от холода затыкалось отрепьем. Вороха ржаной соломы вместо постели. Отец, Иван Васильевич, в «крашенинном» халате, опоясанный кушаком, обутый в худые сапоги. Лесные подсеки, на которых сеяли лен. Тяжелая мужицкая работа…

К слову, Гиляровский, росший на той же Вологодчине, в местных угрюмых лесах не пни корчевал, а проходил «курс молодого бойца» под началом дядьки — беглого матроса, который учил навыкам путешественника, рыбака, охотника, спортсмена. Совсем другой результат вышел.

Сиротин-старший  был в ссорах с епархиальным начальством, дерзил, пил и за какое-то самовольство был переведен на ничтожное кормление в столицу губернии. Скудость родительского дома никак не соответствовала гонору отца, его нраву, его рассказам о неких исторических заслугах предков. Сыну казались смешными и стыдными претензии родителя, его бахвальство участием какого-то дальнего предка во взятии Казани при Иване Грозном. Но именно от отца Василий Сиротин унаследовал дурной характер и глубокую обидчивость. В 1840 году вслед за старшим братом Иваном Василий Сиротин поступил в Вологодское уездное духовное училище, потом — в семинарию. Там и состоялась его настоящая биография, которая теперь известна. Состоялась слава бурсацкого Зоила, которому приписывали массу подвигов.

 

Бог вымочит, бог и высушит

Трудно сказать, какие именно подвиги действительно были оригинальные, а какие «повторяли зады» достижений бурсаков из других городов России или просто были приписаны скопом к репутации удальцов для пущей весомости и красочности. Так, поздние мемуаристы из младших однокашников рассказывали, что было однажды нечто вовсе хулиганское: компания бурсаков отправилась купаться на Вологду. Надзиратель семинарии, бывший с ними во вражде, из шпионских соображений увязался следом. Понадеялся на свое звание и решился сделать внушение. Но молодые здоровяки просто выполоскали его в воде и, набив завязанные снизу штаны мокрым песком, оставили барахтаться на пляже. Только с посторонней помощью наставник юношества смог подняться с земли и с той поры остерегался навязывать свое общество подопечным.

Другой раз наметили пикник в честь товарища, справлявшего именины. Каждый был здоров и выпить, и закусить, но денег было — всего лишь «синенькая». И тут на берегу реки они наткнулись на каких-то рабочих, которые слезли с барки и варили кашу. И, не сходя с места, Сиротин с товарищами пустились в авантюру: «Что ж без водки-то? Какая же это еда?» — «Да водка денег стоит» — «А вот вам деньги». Скоро появилась «полведерная», и через час рабочие отправились спать на барку. Молодежь, недолго думая, угнала лоханку и продала ее каким-то знакомым торговцам чуть не на дрова — вместе с бурлаками. 

История наделала шуму, но концов в пьяном деле полиция искать не стала. Зато в городском фольклоре прибавились новые красочные страницы.

Инспектор вообще был такой чин, что по должности делался как бельмо на глазу у семинаристов. Руководствовался он такими принципами: «Не может быть тот покорен Богу, кто строптив перед человеком», «Чтобы всякое понятие о праздности было от учеников удалено». Он совал нос в чтение учеников. Даже песни простонародные не давал петь.

Впрочем, и педагоги не отставали в воспитательных трудах. Были и совершенно, как сказали бы сегодня, садомазохистского пошиба. Их методы остались на скрижалях семинарской педагогики. Вызывал какого-нибудь двоечника такой учитель и ласково спрашивал, почему урок не выучил. У того язык привычно врал:

— Я… именинник…

— Ты думаешь, радуется твой ангел на небесах? Он плачет. Твой ангел плачет, и ты заплачешь.

И заставлял «кланяться печке, целовать розги, сек и солил сеченного». И плакали оба: один выл от боли, другой от умиления.

Нравственность педагогов и учеников была одного происхождения. Ходил следующий анекдот о профессоре семинарии отце Иоанне Прокошене. Во время великого поста он шел в церковь к литургии. Позади него ехавший мужик прозевал окликнуть впереди шедшего посторониться, и лошадь ударила профессора «запрягом» в плечо или в спину. Мужик, смекнув беду, попытался было уехать, но отец Иоанн закричал, чтобы мужика остановили, и того задержали. Приблизившись к неосторожному мужику, о. Иоанн дал ему своей десницей приличное вразумление, но тут же почувствовал и неблаговидность своей вспышки на глазах посторонних зрителей и сказал с сокрушением мужику: «В какой грех ты меня ввел!» — и тут же в умилении прослезился…

Естественно, что находчивые люди вроде Сиротина, умевшие дать отпор назойливым воспитателям, становились героями местных эпосов. Рассказывали, как однажды старый, «странных манер» ректор семинарии Андриан, имевший привычку при встрече с семинаристом скороговоркой вопрошать: «Кто? куда? зачем?» — получил мгновенный ответ: «Бурсак — в кабак — за вином». Растерявшийся ректор только и смог ответить: «Продолжай путь». Подвыпившие бурсаки вообще бегали от ректора, когда тот сталкивался с ними. А он потом снаряжал погоню.Летом 1849 года Андриан был смещен и вместо него назначен подозрительный и замкнутый Ювеналий Знаменский. Он строго взыскивал с бурсаков за малейшие проступки… Бурсацкая вольница приуныла. Во время этих суровых нововведений и пошла по рукам хлесткая сатира Сиротина:

Друзья, свобода наша пала,

Как пал наш славный Андриан,

Неволя горькая настала,

И мучит нас лихой тиран…

По молодости лет он не думал, что в Вологде упоминание одного лишь слова «тиран» вызовет возмущение духовного и светского начальства. Начальство не принимало в расчет ученический характер его сатир, оно видело злонамеренную литературу, которая подпольно распространялась, и не где-то там в Петербурге, в Москве, а здесь, в Вологде… Из кабацкого полуночника семинарист Сиротин в глазах начальства превращался в опасного смутьяна. Да и все его поведение «служило соблазном для прочей братии», как писалось о нем в доносах. А доносы эти следовали один за другим. И все-таки соблазн для прочей братии оставался — Василий Сиротин не прекращал своих трактирных похождений, не переставал бывать в бильярдных и портерных «Парижа» и «Вены» — известных губернских гостиниц, служивших неким подобием клуба для разночинцев-вологжан.

Соперником в популярности мог считаться только семинарист Федя-кулачок, в котором росту было чуть не 10 вершков. Его так боялись, что если он в кулачных боях показывался на одной стороне — другая бежала. Он мог одним ударом уложить двухлетнего бычка. Кулачные бои, вообще говоря, практиковались всегда. Особенно крепко дрались обыватели и семинаристы. Полиция вечно жаловалась на бойцов, которых безуспешно пытались разнять ее служители. Семинарское начальство, внешне соглашаясь с доводами полиции, своих из юрисдикции ректора не желало выпускать. И в полицейские казематы никого не сдавало.

Семинарский совет правления должен был наказывать за проступок розгами, однако епископ решения правления отменял, стращая за повторение проступка военной службой. Несмотря на такие строгие меры и запреты начальства, участие семинаристов в боях продолжалось. К слову, по России особенно сильна была слава некоего тамбовского семинариста, звавшегося «казанцем». Он, как орехи, разбивал челюсти, выворачивал скулы. Выступал по заказу той или иной стороны за деньги. Одна сторона — мещане, другая — мелкие чиновники, семинаристы и купцы. Купцы фактически не участвовали, они угощали бойцов водкой или пивом. «Кулачные бои только ладонями и «по мордам не бить».

У Сиротина было поприще для добычи славы и аплодисментов.

В Вологде, надо отметить, гимназия и семинария, средние учебные заведения гуманностью не отличались, но почему-то благоволили к литературному труду. В гимназии позже писал «пакости» на начальство юный двоечник Гиляровский — и его прощали. В семинарии сочинял ядовитые пародии и сатиры Сиротин. И его читали. А готовил мастеров художественного слова учитель Воскресенский, любимым занятием которого было развивать умение писать экспромты на заданную тему.

Было у Сиротина, конечно, и много неприятных черт, развившихся от казарменной, несытой и грубой жизни в семинарии. Раз поздним вечером, в ненастье, поэт, будто бы под сильным хмельком, возвращался откуда-то из гостей и по дороге заметил в доме известной духовной особы вечеринку с танцами. Там проходило так называемое «жениховство». Сейчас же у него блеснула мысль втереться незваным гостем на вечеринку и принять участие в веселье. Такая бесцеремонность считалась геройством и весьма ценилась в кругу молодежи. Он рассчитывал и на свою известность. Недолго думая, постучав в дверь, он заявил свое желание присутствовать за столом. Но экспромт провалился. Он был пьян, а публика была наслышана о невоздержанности его языка. Может, лишней тарелки не нашлось и водка была рассчитана. Но его выставили за порог — в грязь, холод, похмельного. Вот за это он и задумал отплатить нелюбезным хозяевам по-своему. И сочинил нечто скверное, пасквильное, с подробностями ужимок хозяев и гостей, которые подсмотрел злым глазом с улицы через окно. Пикантное сочинение пошло по рукам, вызывая глумливый хохот. И сам хозяин, вдовый дьякон, и его перезрелая дочка-невеста предстали комическими персонажами. Может, они и были пародией на человечество, но дочка после того чуть не померла.

А общее мнение было похвальным, и здоровая критика молчала.

 

 

«Ваше ногие образа пишут»

По сочинениям бывших семинаристов можно представить себе житье в «бурсах» — общежитиях учеников. Громадные нетопленые помещения. Сундуки с припасами и бельем. В углу — отхожее место в виде ушата.

Чуть не 50 человек в одной комнате. И великовозрастные, и дети. Кровати с подушками, матрацы, набитые соломой, и одеяла, табуретки и столы — вот и вся обстановка. Как ни коротко заставляли стричься (чтобы пальцами раскрытой ладони нельзя было ухватить волосы), но и в коротких волосах заводились насекомые. Их было так много, что вместо гребенки их можно было вычесывать рукавом пальто из коричневого драпа (вигони) с длинным и жестким ворсом. Одеяла бурсаков кишели насекомыми, несмотря на то, что каждую неделю одеяла «жарились».

На шесть лет, то есть до конца обучения, выдавались кровать, тюфяк, две подушки, четыре наволочки, одеяло бумазейное и две простыни. Новое постельное белье положено было выдавать только отличникам.

Ростовщичество — особо подлое явление среди полуголодной молодежи. «Рост» был вообще бессовестен, нагл и жесток. Нормой было, когда десять копеек, взятых на недельный срок, оплачивались пятнадцатью копейками. Если должник не приносил через неделю, то через следующую неделю он обязал был принести вместо пятнадцати двадцать копеек. «Цензор и аудитор требовали взятки; не дать — беда, а денег нет, вот и идет первокурсный к своему же товарищу, но ростовщику».

Кормили не по степени или количеству платы, какую они вносили в семинарскую казну, а по степени образования или по отделениям: богословов кормили лучше, чем философов, философов лучше, чем словесников. Для раздачи жира для щей и масла для каши поделаны были разной величины жестяные мерки.

На столе семинаристов в этот период, по-видимому, отсутствовали фрукты, молочные продукты и сладости, а также чай. Впрочем, чай не предполагался к столу и уставом. «Питье учеников состоит во всякое время года из кваса и воды».

Подкормку добывали во время церковных праздников. Участвовали в так называемом «славлении» имени Господняго и деяний святых. Священники сбивали крепкую свиту, с которой обходили дома сограждан — даже и недостаточных. По установившемуся обычаю помощник церковника тут мог рассчитывать получить на свой пай за славленые лишь яйцо с дома и больше ничего. Деньгами ему никто ничего не давал. Да и на весь причт денежное подаяние в ту пору было очень нещедрое. Даже домохозяин не из бедных, приложившись ко кресту, давал священнику не больше как грош на весь причт. «Всякое даяние благо!» Зажиточный домохозяин давал самое большое — пятак.

Священник даже напоминал: «Вот за тобой еще оставалось, помнишь?» Но вообще причт не сетовал на прихожан и был доволен оброками, тем более в данном случае: кроме денежного подаяния и обычного праздничного яйца, полагались еще от каждого дома каравай ржаного хлеба весом приблизительно в 8-10 фунтов и ржаной пирог, которые и делились по окончании славления. А вся корысть сверхштатного славильщика заключалась лишь в одном яйце с дома. Или решете овса. Пуд его стоил 20 копеек. Другое дело, что угощали и кормили гороховыми оладьями, вареным мясом… Даже напаивали остатками пива или водкой. Вот и «писали ногие образа» (пьяные по снегу топтались). А чай гостям не предлагали — дорого!

 

Православный пролетариат: «Что мужик — то вера, что баба — то устав»

Когда умирает то или другое лицо духовное и у него остается семейство, куда ему деться? Хоть с голоду умирай!.. Дом, земля, сады, луга, родное пепелище — все должно перейти преемнику. Русские священники, диаконы, причетники — представители православного пролетариата… У них нет собственности… До поступления на место всякий поп «гладен и хладен», при поступлении приход его кормит. Умирает он всегда с тяжелой мыслью, что его сыновья и дочери пойдут по миру. Чтобы не дать умереть с голоду осиротевшим семействам духовных лиц, место его оставляли за тем, кто соглашался взять замуж его дочь либо родственницу.

Начиналось хождение женихов в дом невесты. Большей  частью это делалось на скорую руку. Бывало, что до самого венца роль невесты брала на себя ее родственница, молодая и недурная собою женщина. Что было делать? Бурсак, наголодавшись после бурсы вдоволь, стиснув зубы и скрепив сердце, смотрел на свою будущую сожительницу. Что хорошего из этого могло произойти?

В жизни Сиротина амуры сыграли довольно подлую роль. Получив только через пять лет после семинарии место священника в какой-то «зырянской» глуши на вышеупомянутых условиях, он скоро взвыл: полуграмотная деревенская жена имела характер тирана и с остервенением выбрасывала его тетрадки и книжки. Требовала одного — прибытка. Молодой поп после ее смерти плакал и писал трогательные стихи, но факт есть факт: от знаменитых поэм и сатир остались жалкие строки, застрявшие в памяти современников и однокашников.

Он подал прошение о снятии  сана. Казалось бы, освобождение близко. Но по доносу местного священника на Сиротина заводится следственное дело, и прошение остается без ответа. Независимо от этого следствия, начальник губернии в декабре того же 1857 года направил в Керчемский приход чиновника особых поручений Золотилова с тем, чтобы произвести секретное дознание о наличии среди прихожан раскола. Чиновник донес о «предосудительных поступках» Василия Сиротина, которые якобы «дурно действуют на народ» и усиливают в народе «тягу к расколу». Через нарочных, «под стражей», Сиротина переправляют из одного монастыря в другой, пока не засылают в Спасо-Преображенский монастырь, называемый еще Белавинской пустынью. Василий Сиротин понимал, что если не предпримет каких-то невероятных усилий, его ждет конец. Единственное средство вызволения из этой пустыни — его поэтическое перо. И вот, уединяясь то в ветхую избу рыбаков, то в монастырскую баньку, Сиротин пишет письма высокопоставленным особам в Петербург. Написал даже поэму-прошение, адресованную великому князю Константину Николаевичу. С большой долей достоверности можно предположить, что именно после этого обращения Сиротин 31 июля 1860 года был освобожден из монастыря. Ему позволили вернуться в Вологду и отправлять службы в одной из городских церквей. Но стать морским священником, о чем просил он великого князя, занимавшего должность управляющего флотом и морским ведомством, Сиротину не было суждено. Вскоре его снова направили в монастырь — не в качестве поднадзорного, а священником. Здесь он был зверски избит монахами по наущению местного игумена Никона, которого ославил на всю Россию еще в его семинарскую бытность учителем истории.

Пересчитали ступени лестницы головою Сиротина. «Насильно разбитый и горько униженный, для утоления сугубой боли, и душевной, и телесной, с горя, я выпросил у игумена стакан водки». Чтобы замять дело, начальство предложило ему выйти из духовного звания.

Про дальнейшую жизнь Сиротина известно немного, сведения сохранились случайные, урывками. Был чиновником в канцеляриях. Сочинял сатирические акафисты на начальство, читал их вслух в компаниях сослуживцев и собутыльников. Переезжал из города в город. Был слух, что сплавал на русском корабле в Америку. Напоследок забрел в Казань, где прожил оставшиеся годы. Где упокоился, неизвестно…

 

Андрей КРЮЧКОВ

ОСТАВЬТЕ КОММЕНТАРИЙ

Прокомментируйте
Пожалуйста, введите свое имя