СПАСИТЕЛИ ОТЕЧЕСТВА

0
9
В. В. Верещагин. Конец Бородинского сражения

Занятно, но широкая публика, неравнодушная к памяти о предках, получает до сих пор представления об Отечественной войне 1812 года из «Гусарской баллады» и фильма-эпопеи «Война и мир». Первое произведение откровенно рекомендует себя комедией и даже водевилем, где путаются ментики, выпушки, эмблемы полков, война объясняется через куплеты, а добрый дедушка Кутузов вдохновляет войска подчеркнуто нестроевым видом. Кинополотно Сергея Бондарчука запоминается грандиозными батальными сценами, лучшими в мировом кинематографе, сопровождаемыми образами «лукавого властителя» и противостоящего ему «спасителя Отечества».

Но вот факт: к подготовке кампании 1812 года и к ее первому опасному этапу Кутузов отношения не имел. Более того, и выбран-то на роль главнокомандующего был почти по случаю, хотя сам интриговал по-крупному, конечно. И если бы не 1812 год, так и остался бы одним из очень многих «екатерининских генералов» – строчкой в учебнике.

Предупреждение реванша

Наполеон, надо сказать, считал начатую им войну с Россией «актом необходимой самообороны». Император Александр I хотел реванша за Аустерлиц, строил козни, сколачивал против Франции коалицию – что же еще оставалось делать Бонапарту?

Однако обида за Аустерлиц, желание реванша были не основным мотивом Александра – все это можно было стерпеть. Несносна только пустота кармана из-­за континентальной блокады Англии, которую навязал всем Наполеон. Россия уже к 1810 году подошла к краю финансовой пропасти. За десять лет бюджетный дефицит вырос с 12 миллионов рублей до 157.

Британский рынок поглощал более половины главных экспортных товаров России: зерна, железа, льна, пеньки, леса, кожи. Франция не только не могла покупать столько же, но и постоянно пыталась защищать свой рынок протекционистскими тарифами, поддерживая отечественных производителей и ограничивая свободу торговли.

Александр I сменил военного министра – назначил в январе 1810 года Михаила Барклая­-де-Толли. За два года армия выросла вдвое, резко пошла вверх кривая военных расходов.

В 1811 году император дважды готов был начать превентивную войну. Сначала была идея захватить герцогство Варшавское, составленное из польских земель, вошедших некогда в состав Австрии и Пруссии и отторгнутых у них Наполеоном. Другая попытка была запланирована на октябрь. Даже пять корпусов на западной границе привели в боевую готовность. Но неверно выбрали союзника – Пруссию, король которой смалодушничал. Говорят, что третья попытка сорвалась только потому, что Наполеон опередил Александра.

Шапками закидаем!

Эта фраза  принадлежит генералу от инфантерии, герою Отечественной войны Петру Ивановичу Багратиону. Именно так он мыслил дальнейшую войну после соединения русских армий у Смоленска. Оно вроде бы так и было: русские избежали разгрома по отдельности, собрали в кулак регулярную армию, начали получать подкрепление. Соотношение сил у Смоленска выправилось, а главнокомандующий Михаил Богданович Барклай-де­-Толли все равно велел отступать. И не имело значения, что у него не то что ни одна пушка не досталась французам – ни одна телега не досталась врагу, ни один раненый не был оставлен!

Все горели желанием именно у Смоленска дать решительный бой, и разумные доводы Барклая воспринимались плохо. Особенно негодовали против него в походной канцелярии государя. Она состояла из приближенных к царю генералов, которые непрестанно доносили, что в армии недовольство, Барклай не годится, «время настало» и тому подобное.

И ладно бы одни немцы-­генералы из царской семьи были недовольны – солдаты и общество были угнетены. «Даром отдают Россию – ладно бы разбили». А тут и русские армии соединились, и Наполеон силы подтянул, а Барклай-­де­-Толли велит отступать, уводит «из­-под удара».

Царь не мог не заняться «кадровым вопросом».

 

Бернадотт, Веллингтон, Моро …  и Кутузов!

Надо признать, обстоятельства назначения Кутузова главнокомандующим выглядят занятно. Царь вовсе и не думал менять на него Барклая­-де­-Толли. Он надеялся, что тот не пустит французов дальше Смоленска и даже отбросит их.

А 5 августа 1812-­го в Петербург пришла почта из армии. Среди бумаг было письмо графа Шувалова, которое выражало «консолидированную» точку зрения на Барклая как негодного к делу человека. Было и донесение Барклая, в котором извещалось об отступлении армии – в согласии с одобренным царем «скифским планом»: «продолжить сколь можно кампанию, не подвергая опасности армию».

Портрет императора Александра I.
Картина неизвестного автора. 1811-1812 гг.

Александр разозлился и того же 5 августа собрал заседание Чрезвычайного комитета, который решил поставить главнокомандующим Михаила Кутузова. И прикрылся тем, что «в Москве и Петербурге вся публика кричала Кутузова послать».

Эта версия, так сказать, для учебников. А есть и другая: в подоплеке лежали дикие генеральские распри.

«Подлец, мерзавец, тварь Барклай отдал позицию» – так писал Петр Багратион графу Аракчееву. В лицо орал прилюдно: «Ты немец!» «А ты дурак, хоть и считаешь себя русским», – ответствовал ему Михаил Богданович. А Алексей Ермолов «сторожил» двери совещательной комнаты.

Требовалось и весьма срочно как-­то обуздать это безобразие. Враг стоял у Смоленска!

Царь понимал это и активно искал на роль главкома иных кандидатов еще до августа. Ему рекомендовали графа Палена – главу заговорщиков-­убийц Павла. Он отверг его. Не вышло с приглашением генерала Моро, конкурента Наполеона, изгнанного тем из армии. С Веллингтоном, будущим героем Ватерлоо, договориться не успели. Уже в августе 1812­-го были переговоры с бывшим маршалом Наполеона, наследником шведского престола Бернадоттом. У того были причины отказаться. К слову, он посчитал план Барклая правильным.

Комитет рассматривал шесть кандидатур: Дохтурова, Беннигсена, Багратиона, Тормасова, Палена, Кутузова. Методом исключения оставили Кутузова, нелюбимого царем. Есть еще и темная версия про масонские связи Кутузова.

Михаил Илларионович был, если так можно выразиться, «дворянским выдвиженцем». Александр повелел создавать ополчения – «вторую ограду», и в обеих столицах именно Кутузова выдвинули в начальники ополчения. Так сказать, назначили «спасителем Отечества».

Внешне он как бы удовольствовался этой новой ролью. Но в то же время ходил по влиятельным лицам, особенную галантность проявил к сердечной привязанности царя фрейлине Марии Нарышкиной. И царь назначил его начальником Петербургского укрепрайона, а потом и членом Госсовета. Так он и вошел в число претендентов на пост.

Не разбить, так обмануть

Наполеон с интересом следил за перестановками в командовании русской армии и встретил назначение Кутузова положительно. Ему надоело гнаться за Барклаем­-де­Толли, которого и заменили на Кутузова, по его мнению, из­-за недовольства общества непрерывным отступлением и уклонением от  решительного сражения. Кутузов «не мог приехать для того, чтобы продолжить отступление: он, наверное, даст нам бой, проиграет его и сдаст Москву». И вся эта тягостная кампания закончится, как дурной сон.

Наполеон ведь поначалу и не собирался углубляться в бесконечные просторы. Не было у него замысла, простиравшегося до Москвы. Прибыв в армию перед вторжением, он поздравил солдат с началом «Второй Польской войны». Первая закончилась с подписанием Тильзитского мира и созданием Герцогства Варшавского  из польских территорий, включенных некогда в Австро­-Венгрию и Пруссию. Герцогом Наполеон назначил саксонского короля и дал полякам свой Гражданский кодекс. Теперь надлежало принудить Александра I к соблюдению французских интересов, создать подобие Великого княжества Литовского и потом взяться за Англию, как это замышлялось при Павле I.

Вот заключение двух лучших русских советских историков 1812 года Тарле и Манфреда: Наполеон потому и не отменил крепостное право в России, не попытался даже поднять против царя «инородцев», не стал восстанавливать Польшу, что «хотел исключить все, что делало бы невозможным последующее примирение с русской монархией».

Но все обернулось куда серьезнее. «Скифы» убегали, и не было возможности принудить их к цивилизованной войне.

И в Смоленске, который был назначен крайним пунктом продвижения,  сел великий полководец за составление послания Александру, в котором грозил «обесчестить» Россию занятием Москвы в случае непринятия предложения о мирных переговорах. «Занятая неприятелем столица похожа на девку, потерявшую честь. Что хочешь потом делай, но чести уже не вернешь!». Александр же молчал, и это пугало и злило.

Кутузов даже порадовал Наполеона тем, что по приезде в войска заявил: « И с такими молодцами все отступать и отступать!». А вскоре глубоко расстроил, отдав приказ наподобие Барклая о продолжении отступления. Бонапарт даже удивлялся, почему отдали предпочтение Кутузову перед Беннигсеном.

А «старый лис Севера», как Кутузова именовал император, помышлял только о том, как «обмануть Наполеона». И не боялся потерпеть поражение в первой битве. Он был уверен, что Россия одолеет врага не мытьем, так катаньем.

Наполеон так наседал на русские арьергарды, что сражение становилось вопросом ближайших дней независимо от мнений Кутузова.

Уже  22 августа русская армия остановилась и начала закрепляться на позиции возле большого селения в 124 км перед Москвой. Когда Наполеон увидел это, он спросил, как называется селение. Ему ответили: «Бородино».

 

Бородино

Наполеон называл войну «мастерством позиции». Бородинская позиция имела и плюсы, и минусы. Кутузов не скрывал их в рапортах царю.

Русских войск вместе с ополченцами было 154000 человек при 640 орудиях. Наполеоновских – 133000 при 587 пушках.

Правый фланг закрывал Смоленскую дорогу, здесь и сосредоточили главные силы. Успех неприятеля на этом направлении грозил армии окружением и гибелью.

Даже после Шевардинского боя у левого фланга, когда стало ясно, где Наполеон обрушит основной удар, Кутузов не перегруппировал войска справа налево, как то предлагали Барклай, Беннигсен и Багратион. Считается, что избыток осторожности и породил первую ошибку.

Другое обстоятельство известно из фильма «Война и мир»: полк князя Андрея, не вступив еще в бой, нес большие потери. Пушки Наполеона доставали до всех русских частей – так велика была плотность построений и мала глубина боевого порядка. Это требовалось для маневра, быстрой помощи. Но не взяли в расчет, что артиллерист Наполеон сумеет на протяжении всей битвы создавать на любом практически участке громадную превосходящую концентрацию орудий и буквально громить русские порядки.

«Узурпатор», как его называли в России, хотел смять левый фланг русских, сокрушить центр, загнать на «пятачок» у слияния рек Москва и Колоча и принудить к сдаче.

В 11 часов, когда русский левый фланг был отброшен с флешей, а над центром навис роковой удар, забрезжила перспектива второго Аустерлица. И Кутузов отправил конницу Платова и Уварова во фланг Наполеона. Это задержало удар по центру на два часа, но большого результата не имело. Очень изящно звучал официальный рапорт царю: «Диверсия принесла больше пользы русской армии, чем нанесла вреда французской». В наградной список Кутузов ни того, ни другого не включил.

В два часа пополудни 300 французских пушек начали бить с фронта и флангов по Курганной высоте в центре. Затем туда по трупам товарищей ворвались кирасиры. Барклай бросил на них кавалерию. В самый решительный момент Наполеон отказался ввести в бой гвардию. «Успех дня достигнут» – была его резолюция. Русских «отодвинули» с позиций, истребили половину их армии. Но бегства не было, знамен никто не склонял.

С.В. Герасимов. Кутузов на Бородинском поле

И Кутузов записками предупредил Дохтурова и Барклая, что с утра битва возобновится. И войска, узнав об этом, «воспламенились восторгом». Но около полуночи, когда ему донесли о потерях, приказал отступать. Барклай изорвал бумагу, генералы негодовали.

Потери были громадны – 45 тысяч человек. По всей видимости, правы те историки, кто признает правдоподобными официальные цифры потерь французов – 28 тысяч человек.

Кутузов считал чуть ли не главной причиной тяжелых потерь преждевременную гибель артиллерийского начальника Кутайсова. Своим пушечным ресурсом русские распорядились скверно в сравнении с французами, постоянно создававшими на нужных направлениях подавляющее превосходство стволов. Артиллерия «действовала по частям и без связи», она выпустила 60 тысяч снарядов против 90 тысяч французских. Это дополнялось и проигрышем в скорости маневра живой силой. Наполеон вообще бил когда хотел и где хотел. Русские отбивались. Это и есть самая неприятная характеристика наших тогдашних полководцев.

Барклай сказал даже: «Если армия не была разбита – это моя заслуга». Он не смог, конечно, распорядиться за «всего» Кутузова и расставить войска по своему разумению, сделал только некоторые перемещения. Да брал иногда руководство на себя и успевал предотвратить прорыв. Раевский такой стиль охарактеризовал просто: «Нами никто не командовал».

И Москва за нами…

Предложение не давать сражения и даже сдать Москву принадлежит не Кутузову – об этом, вероятно, первым сказал Барклай­-де-­Толли. И фельдмаршал испытал облегчение, почти радость, «что не ему присвоена будет мысль об отступлении».

На Совете присутствовали одиннадцать человек, и шестеро были против отступления. Кутузов на французском языке подвел черту: «С потерей Москвы…» И приказал готовиться к отступлению.

А перед тем как собрать Совет, главнокомандующий отправил рапорт, в котором уверил, что русские войска отразили неприятеля по всем пунктам. И попросил подкреплений. В общем, он не соврал, но в Петербурге его реляцию восприняли как весть о победе. И вместо подкреплений прислали наградные деньги: 100 тысяч ему лично и по 5 рублей рядовым.

Трудно сказать, была ли в его голове в ту минуту мысль, что Москву придется оставить. Скорее всего, опытный воин понимал эту тяжкую неизбежность, но не желал брать на свои плечи всю меру ответственности. И уверял других в необходимости еще одного сражения. Вот только когда Барклай­-де­-Толли первым вымолвил страшные слова, он перевел вопрос в рамки коллегиального обсуждения и поставил точку при положении, которое теперь облекают в формулу «Мнения разделились».

По сию пору оставление Москвы – болезненное воспоминание. Любое молодечество, барабанный бой, который устраивали и устраивают патриотические авторы, вызывают только гримасу. Это, конечно, была ловушка для Наполеона, но и страшный несмываемый позор.

«Многие офицеры срывали с себя мундиры и не хотели служить после поносного уступления Москвы». В армии царили «всеобщее негодование и ропот». Кутузову, который уезжал из города, избегая встреч, без свиты, никто не кричал «ура». Негодование, деморализация были таковы, что Барклай, который руководил выводом войск, приказал поставить вдоль пути следования колонн кавалерию и «первого, вышедшего из рядов, изрубить в куски, несмотря на чин и звание». Толпы людей плакали и ругались.

Из 300 тысяч населения остались 6000 человек.

Ни депутаций с ключами, ни толп горожан французы не увидели. «И некому было слушать нашу музыку», – удивлялись французы. Наполеон проехал весь Арбат и не увидел ни одного жителя.

Начался дикий разгул. Солдаты навалились на «сахарные заводы, склады съестных припасов, калужскую муку, водку и вино со всей страны, суконные, полотняные, меховые магазины». Но тут же начались пожары.

Споры о том, кто поджег Москву, просто смешны. Еще утром 2 сентября, накануне выхода из Москвы, Ростопчин велел полицеймейстеру «истреблять все огнем». Его люди подпаливали город дотемна. Кутузов приказал зажечь все склады, которые не могли эвакуировать. Более того, Ростопчин распорядился об отъезде всех 2000 пожарных вместе с сотней насосов. Кутузов предписал полиции забрать с собою «весь огнегасительный снаряд». Одно забыли сделать – эвакуировать Арсенал с 75 тысячами ружей. Там были также 150 орудий, 40 тысяч сабель. Французам достались и воинские реликвии: 600 знамен, тысяча штандартов. Потом за голову хватались от мысли: как могли допустить оставление оружия и знамен?

Еще более страшное свидетельство русского безобразия, преступления, которое совершилось благодаря безответственности в том числе Кутузова, – гибель 20 тысяч раненых, оставленных в городе и погибших вместе с ним. Может, большое моральное удовлетворение, даже радость, которые испытывали Кутузов и его генералы позже при виде издыхающих французов, объяснялись как раз муками совести?

Наполеон за сожжение Москвы обозвал противников «скифами». Он еще не подозревал, что «скифский план» обширнее. Император Александр I обещал отступать чуть ли не до Камчатки. В состоянии полемического задора он готов был примерить на себя титул императора камчадалов.

Но с трудом перенес известие о сдаче Москвы. Ведь Кутузов буквально накануне, 30 августа, в день царских именин, порадовал государя известием, что при Бородине «неприятель нигде не выиграл ни на шаг земли с превосходными своими силами». И весь город Петербург праздновал и лобызался, как при победе. Хотя Кутузов не употребил этого слова.

И вдруг 7 сентября новое известие: Москва сдана! Как император Александр выдержал это, нам неведомо. Но только голова его в одну ночь поседела, а воля к сопротивлению окрепла. Все: мама Мария Федоровна, брат Константин, граф Алексей Аракчеев, канцлер Румянцев и другие заговорили о мире с Наполеоном, но государь уперся. Про него потом сочиняли, будто он трясся от страха. Может, и так, но свое малодушие он превозмог, и его решимость довести дело до изгнания врага стала фактором победы.

 

«Светлейший­-темнейший»

Про обманный маневр армии от Москвы в сторону Калуги известно, что его предлагал еще Багратион. Так потом Кутузов и сделал: казакам велели двигаться в сторону Рязани, а войско в 80 тысяч солдат скрытно ночами ушло на калужскую дорогу в село Тарутино в 80 километрах от Москвы. Встало заслоном перед складами Калуги, заводами Тулы и Брянска, провиантом юга.

Французы искали русских десять дней. И потеряли время для похода на Петербург.

Армия приходила в себя, подтягивала резервы. Но главнокомандующий, казалось, погрузился в сонливость и бездеятельность. Вполне естественная реакция для старика после потрясений и нервотрепки. Подагра рук, старость…

Остались свидетельства: «Светлейший в бездействии», «солдаты называют его «темнейшим».

А.Аверьянов. Портрет М.Б. Барклая-де-Толли

Однако это была только «видимость», созданная для того, чтобы вытолкать из армии двух соперников по командованию – Барклая и Беннигсена.

В Тарутинском бою 6 октября, «когда Беннигсен стал просить кавалерию для завершения победы над Мюратом, Кутузов, видя, что слава достанется его помощнику и скоро вместо одного фельдмаршала будет два, отказал». И спровоцировал того на нарушение устава.

Беннигсен взбунтовался и через голову главнокомандующего отправил государю план быстрого разгрома Наполеона. Однако Александру не понравилось такое нарушение субординации, еще и приправленное панибратским «наш добрый старик не кончит войны никогда». Естественно, царь предпочел не вмешиваться, когда Кутузов уволил из армии друга своей юности Беннигсена «по болезни».

Барклая же в Тарутине по наущению Кутузова просто игнорировали, часто отдавали распоряжения его подчиненным, минуя его самого. Как и следовало ожидать, Михаил Богданович подал рапорт об увольнении «по болезни».

В Тарутинском лагере принимали и обучали ополченцев. Есть изумительная цифра: число их в стране приближалось к полумиллиону!

Стороной проходят в сочинениях на тему Отечественной войны дезертирство и мародерство. Между тем после оставления Москвы явление это приобрело серьезные размеры. И Кутузов принимал крутые меры. В один только день «переловили дезертиров четыре тысячи».

Мародеров вообще приговаривали «прогнать шпицрутенами каждого через 1000 человек по три раза» или «через 500 человек по три раза».

Главнокомандующий был довольно жестким человеком. Барклай­-де­-Толли, к примеру, даже в присутствии царя высказывался против того, чтобы палками выколачивать из солдат остатки разумения и самоуважения. А Михаил Илларионович палок, как и солдат, не жалел. А уж скольких повесили за разглашение «неблагонамеренных слухов», неведомо. Но эта сторона его «забот» удостоилась рассказа Тургенева «Повесить его!». Это рассказ о том, как перед битвой при Аустерлице русский главнокомандующий приказал повесить своего солдата по вздорному обвинению.

Еще меньше внимания уделяли и уделяют приказаниям Кутузова во время сидения в Тарутинском лагере об усмирении крестьян в окрестных имениях.

Без этих фактов образ Кутузова как-­то бледнеет и беднеет.

Как Наполеон «потерпел победу»

Наполеон долго сидел в Москве еще и потому, что это позволяло демонстрировать Европе «позу победителя». Кутузов это понимал и пользовался, поддерживая иллюзии французов. Принимал их посланцев с предложениями мира, избегал активных действий. Наполеон благодаря этому и простоял лишних две недели в Москве.

Кутузов полагал, что приступить к разгрому Наполеона можно будет на линии Днепра. Но от царя привезли план Барклая: свести «три армии на Березине у города Борисов» и там покончить с французами. Установили и дату встречи – 3 ноября.

И все-­таки: почему же Кутузов выпустил Наполеона из России? Неужто и вправду хотел «пресечь» английскую гегемонию в Европе? И как это он удержался от соблазна с блеском закончить эту эпопею? Мемуаристы потом писали, что «никогда не встречалось столь благоприятного случая, чтобы заставить капитулировать целую армию в открытом поле».

И генералы французские совсем опустили руки у Березины: «Все мы тут погибнем до единого». А русские генералы, напротив того, руки потирали в предвкушении побед и награждений. Адмирал Чичагов замахнулся на самого Наполеона, сообщил войскам его приметы, потом и вовсе приказал хватать всех малорослых без разбора. И если бы все в срок подошли к Березине с трех направлений, изловили бы «злодея».

Но ведь не сошлось все к одному: Наполеон, пользуясь разобщенностью действий русских командующих, создал видимость работ по наведению мостов возле одного брода, а сам поставил переправу у другого места и перешел 15 ноября реку. Десять маршалов, все генералы, гвардия, 2000 офицеров.

На мостах потом было адское столпотворение. Тысячные толпы больных, одичавших ринулись утром 16 ноября к переправе. Давка, драки, низвержение в студеные воды. Все попытки Наполеона навести какой-­то порядок провалились. Войска Витгенштейна на левом берегу и Чичагов на правом пошли в атаку. К утру 17 ноября Наполеон приказал сжечь мосты и ушел на запад. Через три дня после Березины Наполеон имел всего лишь 8800 «комбатантов». Всего из России вырвалось 60 тысяч человек – из 600-­тысячной армии.

Отличный вышел итог, что и говорить. «Неприятель почти истреблен», – доносил Кутузов. Потребовалось, однако, как­-то объяснить и государю, и обществу, отчего Наполеон-­то ушел и обставил свой уход как блестящую победу!

Недаром же потом над баталией у Березины злословили: «Если бы Наполеон командовал русскими, то уж, конечно, взял бы в плен самого себя».

 

Портрет сквозь призму времен

Славословить Кутузова, как «Перуна Севера», стали почти сразу после изгнания «супостата». Были еще такие сравнения: «любовь всех россиян», «защитник полусвета», «вселенныя спаситель». Поэты делали свои подношения. Анна Бунина, к примеру, заработала так прибавку пенсии.

Пушкин первый намекнул, что Кутузов «присвоил» лавры Барклая­-де-­Толли:

 

Соперник твой стяжал успех, сокрытый

В главе твоей; а ты, оставленный, забытый

Виновник торжества, почил ­ и в смертный час

С презреньем, может быть, воспоминал о нас.

 

Родственники Кутузова сильно разозлились на поэта.

Когда буржуазия подвинула дворянскую идеологию, Кутузова обвинили в том, что он «выпустил Наполеона из России». А к 100­-летию войны составили сборник, куда педантично включили все  стороны его натуры:  «исключительный ум», расчетливость, куртизанство, женолюбие, старческую неподвижность, болезненность, усталость и заключили труд словами: «Кутузов не был полководцем, равным Наполеону».

Советский марксизм поначалу бросился свергать кумиров старого общества.  Михаилу Илларионовичу  досталось. Писали, что он при Бородине  «достиг только того, что не был разбит наголову»,  что  «Наполеон первый прибежал к границе, а Кутузов, растеряв по дороге армию, прибежал последним».

Потом вульгарности поубавилось, были признаны и дарования, и героизм, вкупе с «дворянскими» пороками вроде лукавства, интриганства. В 1941 году Сталин с трибуны Мавзолея в числе «великих предков» упомянул и Кутузова. Но осторожно: тот все-­таки сдал Москву.

А вот в 1945 году, к 200­-летию Кутузова, пошли славословия. Журнал «Большевик» поместил статью, в которой его поставили выше Барклая-­де­-Толли на целых «две головы». В Ленинградском университете одного профессора заклевали за то, что Кутузов в его сочинении вышел значительнее лишь на «одну голову».

Валом пошли диссертации, в которых Сталин, подобно Кутузову, «заманивал» врага к Москве. В искусстве стоял барабанный бой, гремели пушки, корабли штурмовали бастионы.

В 1960­-е годы, наконец, родились классические кинополотна, дальше которых так и не пошли.

В годы «застоя» тему оставили академической аудитории. А «гласность» выплеснула все, о чем помалкивали. Но настоящего портрета до сих пор нет. Одни карикатуры.

Процитируем характеристику генерала Сергея Маевского: «Природа и навык одарили его прекрасным языком, который восходил до высокого красноречия. В нем были счастливые обороты в мыслях и словах, и притом он умел сохранять всегда чудную прелесть лаконизма и игривость от шуточного до величественного. Можно сказать, что Кутузов не говорил, но играл языком: это был другой Моцарт или Россини, обвораживавший слух разговорным своим смычком. Но при всем творческом его даре, он уподоблялся импровизатору, и тогда только был как будто вдохновен, когда попадал на мысль или когда потрясаем был страстью, нуждою или дипломатическою уверткою. Никто лучше его не умел одного заставить говорить, а другого — чувствовать, и никто тоньше его не был в ласкательстве и в проведении того, кого обмануть или обворожить принял он намерение: вы увидите в минуту благоговейный восторг его и слезы умиления или жалости, но прошел час — и он все позабыл. Это был и тончайший политик по уму и самый добродетельный по сердцу. Ко вреду подвинуть его было трудно. У слабости бывал он иногда в руках, но тех, которых он подозревал в разделении славы его, невидимо подъедал так, как подъедает червь любимое или ненавистное деревцо…».

 

Заключение

Будь даже Наполеон еще «вдвое лучшим», а Кутузов «втрое худшим» полководцем, чем они были в действительности, все равно Россия выиграла бы Отечественную войну 1812 года, а Наполеон проиграл бы ее, ибо дело не в Кутузове и не в Наполеоне, а в русском народе.

«Не оказалось у французского короля Карла VII надежных советников и полководцев, явилась вместо них крестьянская девочка; ослабели бояре в Смутное время, выручил нижегородский мясник; не было в 1812 году у нас Суворова, обошлось и с Кутузовым» (философ Сергей Соловьев).

 

Когда народной веры глас

Воззвал к святой твоей седине:

«Иди, спасай!» Ты встал – и спас…

 

Иван ЩЕДРИН

 

Правы те историки, которые утверждают, что Кутузов нарочно изображал сонного старика, создавал впечатление колебаний и нерешительности.

Французы полагали, что не сегодня-завтра русские пойдут на мирные переговоры. Поддерживали иллюзию близкого мира неоднократные свидания Мюрата с Милорадовичем. Оба являлись на аванпосты в театральных нарядах, рисовались друг перед другом и обменивались любезностями. Мюрат был в панталонах из парчи, вытканной золотом, а Милорадович — «с тремя шалями ярких цветов, не согласующихся между собою». Но если французы буквально жаждали кончить дело миром, то русские только делали вид, что могут согласиться. Господствовало другое настроение: «Никто не желает мира. Все желают истребления врагов».

А попутно Кутузов, что называется, раздул пламя партизанской войны. Это трудно представить: только в Смоленской губернии было 16 тысяч крестьян-партизан. Понятно, что руководить ими, координировать диверсии подобно 11 армейским отрядам, Кутузов не мог. Но он всеми силами поощрял их. Полагал, что дубина мужика переломит любую шпагу.

А Наполеону в ответ на упреки передал через маршала Бертье: «Трудно остановить народ, ожесточенный всем тем, что он видел, народ, который не делает различий между тем, что принято и что не принято в войнах обыкновенных. Я не в состоянии переменить их воспитание».

Заключить перемирие Кутузов отказался: «Я буду проклят потомством, если во мне будут видеть первопричину какого бы то ни было соглашения».

Ответы Кутузова Наполеон счел достойными. Надо думать, Михаил Илларионович заранее подготовил их, как и весь сценарий своего поведения на войне. Он и письма жене писал с расчетом на внимание потомков.

Фабий Кунктатор – вот кого вспоминали современники при обсуждении тактики Кутузова. Тот тоже избегал решительных сражений с Ганнибалом, окружая врага «выжженной землей», истреблял по частям.

ОСТАВЬТЕ КОММЕНТАРИЙ

Прокомментируйте
Пожалуйста, введите свое имя