«Упивался пьяным питьем»

0
131

 

«Перепечатать, удалив…» 

В Казанском комитете по делам печати, бывшем цензурном, сотрудников было немного — шестеро всего, а образцов печатной продукции, по которым следовало дать квалифицированный отчет, с началом войны 1914 года стало немерено. Поначалу было громадное затруднение: все заметки, где была хоть вскользь военная тема, — вплоть до расписания прибывавших из западных губерний поездов, не говоря уже о мероприятиях по местным «инославным», по госпиталям, по эвакуированным, — ходили по рукам многочисленных чинов окружного штаба, губернаторской канцелярии, долго не получая окончательного одобрения к принятию в печать.

Только с назначением на должность военного цензора подполковника Ассановича решающая виза на материалах стала появляться в срок. И председатель комитета профессор университета Пинегин просто объявлял о том коллегам — Катанову, Жузе, Ашмарину, Емельянову, Фролову. Впрочем, свои замечания и соображения эти либеральные господа все же излагали. Скажем, изучив газетный отчет о дамском собрании женщин-мусульманок, они указывали на тонкую диверсию журналиста: дамы у него после чтения Корана молились «за дух» их Императорских Величеств вместо обычного «за здравие». «За дух» обычно употреблялось вместо русского «за упокой». Признаков преступления, предусмотренного уголовным законом, не усмотрели, но типографию и редактора предупредили.

Много было поэтов, чьи рифмованные аллегории вырастали в картины «сочувствия природы социалистам»: « В волнении реки Камы чувствовалась скорбь в честь обеспокоенных социалов…» Другие в изданиях для широкой, в том числе молодой публики, с настойчивостью порнографов рассуждали о сохранности «драгоценных сундуков» девиц и жен. Третьи просто распространяли через газеты прейскуранты открыток «парижского жанра с изображениями в разных позах в трико и без». Вердикт был один: «перепечатать, удалив».

Головной болью стали с началом войны разного рода комиссионные конторы. Частные лица создавали их, чтобы переводить в денежный эквивалент услуги чиновников. В городе было полно эвакуированных, учреждений, перемещенных из западных губерний, появились пленные. Всем было что-то нужно от госучреждений. Просто брать взятку было в военное время очень опасно, вот и придумали посредников. Они даже письма передавали — от пленных на родину, к примеру, и обратно. И эти конторы печатали объявления двусмысленного содержания: «передам весточку». Часто эти фирмочки просто собирали возможно больше денег и растворялись.

Казанские издательства, газеты, типографии печатали и много полезной информации. Издавались всякого рода карманные справочники, правительственные инструкции — по составлению телефонограмм об урожае, материалы совещания по выработке стоимости ведра спирта для винной операции казенной акцизной управы… Много было антиалкогольной литературы: наставления, призывы отрезвиться, рассказы о смертоносной силе самодельных напитков — на чувашском и других языках.

Событием же стало печатание в типографии Вараксина после почти полувекового запрета объемистой книжки Ивана Прыжова по истории российских кабаков — в увязке с историей самого государства российского, которое у автора выступало главной спаивающей народ силой. Издательство «Молодые силы» первым в стране ухватилось за этот проект и не прогадало. «Сухой закон», введенный в 1914 году, сыграл свою роль.

 

«Крестьяне ся пропивают, а души гибнут»

 

 

«Хмельные питья, пиво, брагу и мед, всякий варил про себя, сколько ему нужно было для обихода; в иных случаях варили питья семьями, миром, и то были мирская бражка, мирское пиво, как это делалось и у немцев, проживавших в Новгороде. У людей зажиточных заведены были медуши (погреба), где стояли бочки медов, пив и иностранных вин. Брага называлась хмельной, пиво бархатным, меды стоялыми, квасы медвяными. Заплатив пошлину за солод и хмель, народ спокойно варил себе питья и спокойно распивал их дома среди семьи, или на братчинах, или на братских попойках в корчмах. Человеку, вышедшему из дикого состояния, немыслимо, чтоб он дома у себя или в питейном доме один упивался пьяным питьем и чтоб, напиваясь поодиночке, упивались все…»

 

 

Прыжов чуть не 50 лет при царе и еще 60 лет при Советской власти был неугоден тем, кто прямо связал современное ему поголовное запойное пьянство с государственной политикой самых видных наших государей — Ивана Грозного и Петра Великого. У него выходило, что именно эти великие цари споили народ. Если не было до них пьянства, то что же было?

Были вполне невинные брага, мед, пиво, квас (крепостью от 1 до 6 градусов — процентов спирта). С X века было известно и вино из Византии, Венгрии, Германии, доступное верхам общества, но и они предпочитали знакомые с детства напитки. Вина из-за границы были некрепкие — от 9 до 14 градусов. Историк В.Похлебкин писал, что до середины XII века вино на Руси «употреблялось только разбавленным водой так же, как его пили в Греции и Византии».

Только с XVI века на Руси делается известною водка, открытая арабами. Рагез (Ар-Рази), родившийся в 860 году и бывший потом врачом большого госпиталя в Багдаде, первый указал способ приготовления алкоголя из очищенного от негашеной извести винного спирта. В XIII веке водка является в Европе и до XVI века употребляется как лекарство или эссенция и продается по аптекам. В 1330 году она известна в южной Германии, в 1460 году — в Швеции, в конце XIV века от генуэзцев, торговавших с Переяславом и Ромном, переходит в южную Русь и затем, в первой половине XVI века, распространяется по всему северо-востоку.

Воротившись из-под Казани, Иван IV запретил в Москве продавать водку, позволив пить ее одним лишь опричникам, и для их попоек построил на Балчуге особый дом, называемый по-татарски кабаком. У татар кабаком назывался постоялый двор, где продавались кушанья и напитки. В 1545 году царское войско сожгло в Казани «ханские кабаки», которые в летописи названы царскими: «И кабаки царевы пожгли». Эти «царские кабаки» во время ярмарок, соперничавших с нижегородскими, на известном позднее острове Маркиз, — единственные в системе местной торговли продавали приезжим христианам алкоголь. В самой Казани во время взятия ее Грозным стояли Кабацкие ворота, находившиеся близ Засыпкиной улицы.

Кабак, заведенный потом на Балчуге, полюбился царю, и из Москвы начали предписывать наместникам областей прекращать везде торговлю питьями, то есть корчму, корчемство, и заводить «царевы кабаки».

С кабаками появился и откуп. Пример откупной системы мог быть заимствован из Византии, где издавна императоры отдавали напитки на откуп, или от татар. Первые следы откупа ученые нашли еще в документах 1240 года в Галицкой области, когда боярин Доброслав, овладев Понизьем, отдал Коломыю на откуп «двум беззаконникам от племени смердья». Откуп знала и Москва.

Известно, что у греков и римлян, у германцев и татар питейные дома были в то же время и съестными домами. Такова была и древнеславянская корчма, где народ кормился. А при Грозном на Руси возникают дома, кабаки, где можно только пить, а есть нельзя. Причем пить одному народу, то есть крестьянам, посадским, ибо им одним запрещено было приготовлять домашние питья. Все же остальные люди пили у себя дома, и, кроме того, духовенство и бояре имели право владеть кабаками.

Кабацкие выборные целовальники должны были смотреть, чтобы мимо кабаков вина не курили, пив не варили, медов не ставили, и виновный в этом считался корчемником. Поэтому кабацкие головы и целовальники, а потом с XVII века корчемные сыщики получали право надзора над общественной и домашней жизнью народа, право входить в его семейную жизнь с обыском, насилиями, производя срам и оскорбление нравственного достоинства человека. Но народ не слушал ничего, а продолжал по-прежнему варить пиво, курить вино, заводил тайные корчмы, а в кабаки не шел — там собирались одни лишь питухи. Продавцы вина ходили тайно с кувшинами, плошками и ковшами, продавали вино со дворов скляницами или развозили в бочках.

Мнение историка о характере русского пьянства в эпоху, предшествовавшую Ивану Грозному, изумило общество. Но и оно, и профессиональные историки вынуждены были согласиться с ним, когда встретились со ссылкою, скажем, на Герберштейна, австрийского дипломата, чьи «Записки о Московии» современные ученые оценивают как одно из наиболее полных и достоверных описаний русского государства XVI века. В главе «Праздники» Герберштейн пишет: «Именитые либо богатые мужи чтут праздничные дни тем, что по окончании богослужения устрояют пиршества и пьянства и облекаются в более нарядное одеяние, а простой народ, слуги и рабы по большей части работают, говоря, что праздничать и воздерживаться от работы — дело господское. Граждане и ремесленники присутствуют на богослужении, по окончании которого возвращаются к работе, считая, что заняться работой более богоугодно, чем растрачивать достаток и время на питье, игру и тому подобные дела. Человеку простого звания воспрещены напитки: пиво и мед, но все же им позволено пить в некоторые особо торжественные дни, как, например, Рождество Господне, Масленица, праздник Пасхи, Пятидесятница и некоторые другие, в которые они воздерживаются от работы…»

Еще в первой половине XVI века на Руси из хмельных напитков употреблялись пиво и мед, простой народ пил их либо крайне редков годовые церковные праздники: Пасху, двунадесятые праздники, либо не пил вовсе. Совместные изготовление и потребление алкоголя носили ритуальный (обрядовый) характер, были необходимым условием поддержания общественных связей. За провинность человека лишали права посещать не только церковь, но и мирские застолья.

 

Государев кабак

Из Москвы начали предписывать наместникам областей прекращать везде свободную торговлю питьями, т.е. корчемство, и заводить царевы кабаки, где можно было только пить, а закуски не подавались. Если доходы корчем складывались естественным образом, то на каждый кабак органами государственного управления был положен определенный размер выручки — оклад, который должен был собираться при любых условиях и обязательно «с прибылью против прежних лет». При недоборах «казна не принимала никаких оправданий — ни того, что народ пить не хочет, ни то, что пить ему не на что, — и настоятельно требовала недоборной суммы». В случае недобора кабацких голов и целовальников, а чаще обязанных их избирать посадских людей и крестьян ждал правеж.

Немецкий дипломат Адам Олеарий писал: «Должник сажается в долговую тюрьму, и каждый день его выводят перед канцелярией на открытое место и целый час гибкою палкою, толщиною в мизинец, бьют по голеням, причем избиваемые зачастую от сильной боли громко кричат. По вынесении этих мучений и надругательств должник или опять отсылается в тюрьму, или должен представить поручителей, что он на следующий день вновь явится на место и даст себя вновь бить».

В 1652 году царь Алексей Михайлович издал новый указ о содержании кабаков. Теперь в каждом округе крестьяне должны были на свои деньги выстроить кабак и винокурню. Округ обычно насчитывал 10 деревень. Хозяин кабака договаривался с государством о налоге, который он обязан был внести в казну из денег, заработанных за год. Если за год денег не набиралось, то недостачу собирали по крестьянским дворам. Именно после этого указа на Руси началось запойное пьянство.

Предприниматель-откупщик приобретал казенную водку и обязывался выплачивать казне по 3 рубля 75 копеек с каждого проданного им ведра (12 л). Но продавать ему это ведро дозволялось не больше чем за 4 рубля, то есть с минимальной выгодой. Естественно, откупщики немилосердно разбавляли водку водой или дурманящими настойками. Государство смотрело на это сквозь пальцы, ведь благодаря откупам доходы казны к началу XIX века выросли более чем вдвое.

Чем было вызвано начавшееся жесткое насаждение пьянства «сверху»? Прыжов показывает, что продажа алкоголя стала средством получения больших дополнительных доходов для государства, а позже — для феодалов-винокуров (производителей алкоголя) и откупщиков, покупавших у казны право продажи спиртного в отдельных местностях.

 

«Государство пухло, а народ хирел»

Прыжов, потом Ключевски, позволили себе смотреть на историю России, как на процесс колонизации новых земель. И периодизацию истории производить по этапам колонизации. Это было неугодно царскому государству, стало неугодно и советскому: Прыжова не печатали почти 50 лет при государях, и при советской власти разрешили только во времена перестройки.

При Иване III и Василии III государство серьезно ограничивало спаивание населения, а при Иване Грозном устроило из кабаков политику пополнения казны. Человек из члена общества в период образования колониальной империи превратился в средство, в разновидность природного ресурса, как, к примеру, соболья шкурка или березовая чурка. При Иване IV границы Московской Руси были впервые широко раздвинуты за пределы собственно великорусских областей. В ее состав за какие-то 25 лет были включены обширные территории Казанского и Астраханского ханств, часть Предкавказья, Южный и Средний Урал, положено начало присоединению Сибирского ханства.

 

 

Ключевский прямо писал: «У нас по мере расширения территории вместе с ростом внешней силы народа все более стеснялась его внутренняя свобода. Напряжение народной деятельности глушило в народе его силы, на расширявшемся завоеваниями поприще увеличивался размах власти, но уменьшалась подъемная сила народного духа».

Преемником Ивана, разорявшего страну Ливонской войной длиной в четверть века, стал Петр, развязавший двадцатилетнюю Северную войну. И опять требовались деньги, и снова царь, «воротившийся в августе 1698 года из путешествия, вешал на виселицах крамольную Москву и приступал к своей реформации. Средством к его реформаторским затеям по-прежнему служили кабаки, и Петр шел в этом случае по пути своих предшественников: Петр принялся облагать питье и еду народа».

Третьим «кабатчиком» стал И.Сталин. В 1925 году после 11-летнего перерыва он возобновил государственную водочную монополию и постоянно расширял производство и продажу всех видов алкоголя. Как и его предшественники, он подрывал силы народа великими стройками и войнами. При нем в Россию-СССР вошли вновь или были включены Западная Украина с Закарпатьем и Буковиной, Западная Белоруссия, Бессарабия, Прибалтика, Тува, Восточная Пруссия (Калининградская область), Южный Сахалин и Курилы.

 

«Не в закон, но в упой»

Чем плоха водка? Она быстрее пьянит человека, лишает его самоконтроля, подталкивает к уголовно наказуемым крайностям. Человек-водочник пропивается дотла. Быстрее губит здоровье: кровь очищается почти в два раза медленнее от полбутылки водки, чем от четырех бутылок пива. У мужчины весом 80 кг за 11 и за 6 часов соответственно. Масса потребляемого спиртного перестала складываться естественным путем. Питие превратилось в повинность, объем ее жестко и корыстно определялся сверху государственным питейным ведомством, постоянно увеличивавшим алкогольный «урок».

Все это вызвало к жизни у части населения обильное, оглушающее употребление алкоголя. Появились завсегдатаи кабаков — «питухи», пьянство для них стало повседневным явлением. Иными словами, традиционное соотношение между трезвостью и нетрезвостью для русских с середины XVI века начало изменяться сперва насильственно, а потом по инерции и в связи с логикой развития культуры.

В «Истории кабаков» рассказывается о жестоком правиле, по которому «при нарушении по какому-нибудь случаю питейного интереса не принимались никакие оправдания и следовали кары». Так, любимый народом епископ Воронежский Тихон (1724-1783) весной 1765 года в языческий праздник Ярилы, сопровождавшийся пьяным разгулом, стал кротко поучать народ отказаться от пьянства. Люди, вняв поучению, разбили бочки с вином. С тех пор празднование дня Ярилы навсегда прекратилось в Воронеже. «Но преосвященному Тихону подвиг этот даром не прошел. Откупщики донесли, что он смущает народ, учит его не пить водки и тем подрывает казенный интерес, а вследствие этого доноса, в половине 1767 года, Тихон должен был отправиться на покой». В результате выдающийся 43-летний архиерей, чья деятельность задела питейные доходы казны и откупщиков, был уволен государственным «духовным» ведомством, Святейшим Синодом, от управления паствой и удален в монастырь.

Очень ценными были и сведения Прыжова об изначально отрицательном отношении народа к кабацкому делу: «Сначала народ и духовенство просили снести кабаки, потому что после государева кабака жить не мочно, т. е. «не в мочь», нельзя, и кабаки сносили; но потом уже никто не просил и рядом с кабаками для вина, пива и меду заводились квасные кабаки…»

Первым русским царем, который призадумался над ситуацией, был Александр III. В целях борьбы с алкоголизмом он издал указ о «раздробительной продаже алкогольных напитков». 85% кабаков закрыли, вместо них появились винные лавки, где алкоголь продавали только на вынос. Реформаторы полагали, что тем самым они вырвут пьянчугу из круга собутыльников и направят его с той же бутылкой в семью, где напиваться до безобразия ему будет не с руки. Теперь выпивать стали и на улицах, и дома. По словам известного юриста того времени Анатолия Кони, «кабак не погиб, а вполз в семью, внес в нее развращение и приучение жен и даже детей пить водку». Ситуация изменилась только в царствование Николая II, когда в 1914 году, после начала Первой мировой, в стране был введен сухой закон.

 

«Жив будет лишь один кабак…»

До Прыжова вспоминали к месту и не к месту слова князя Владимира: «Руси есть веселье пити, не можем без того бытии». Никто не уточнял, что дружина князя водки не пила, по кабакам не шлялась и под столами не валялась. Прыжов без прикрас рассказал в рамках винного сюжета о том, какие у нас были великие государи — зашел с тыла, так сказать. Это сильно не понравилось властям. В их глазах он был совершенно одиозным антиобщественным типом. Мало того, что изучал водочные вопросы на натуре, в «полевых условиях» — за трактирной стойкой. В 1869 году он стал еще и членом организации «Народная расправа», возглавляемой известным революционным проходимцем С.Нечаевым, прообразом П.Верховенского из романа Достоевского «Бесы». Сам Прыжов послужил прототипом Толкаченко — героя того же романа. Нечаев обвинил студента Иванова в провокаторстве и убил его в присутствии соратников, в том числе и Прыжова. И Прыжов в 42 года получил 12 лет каторги. Спасло великовозрастного революционера пристрастие к научным разысканиям. Если бы не оно, Прыжов не перенес бы тягот последних лет жизни — смерти жены, бедности, болезней, одиночества.

Впрочем, таковую жизнь он вел с самых ранних лет. «Воспитание получил я хуже сына последнего дворника, — писал Прыжов в своей «Исповеди». — Болезненный, страшный заика, забитый, загнанный, чуждый малейшего развития, я был отдан в гимназию, поистине лбом прошиб себе дорогу и в 1848 году кончил курс одним из первых с правом поступления в университет без экзамена». Университет не закончил, покинул его, зарабатывал себе на жизнь службой в низших должностях.

А в свободное время сидел в архивах, читальнях, изучал народный быт России и Украины. Ездил для занятий в Императорскую публичную библиотеку в Петербург. Одолел важнейшие европейские языки. Естественно, оказался скоро без места. И в таком виде, полуоборванным, в 1867 году явился в книжный магазин Вольфа и предложил хозяину толстую рукопись. Вольф купил сочинение на диковинную тему — по истории кабаков —  за 250 рублей. Потом и деньги хорошие заработал на этом, продавая книжку по два с полтиной. Только адрес незнакомца не получил: «Указать не в состоянии. Сегодня я в ночлежке, а завтра, быть может, выгонят оттуда».

Вообще говоря, Прыжов написал солидную трехтомную «Историю питейных откупов в России в связи с историей народа». Четыре очерка из нее удалось напечатать. Один из них дополнил и продал Вольфу. Два ненапечатанных тома, подробно описывавших кабацкий быт, Прыжов сжег, опасаясь, что «печатать теперь такую книгу — значит донести на народ, значит отнять у него последний приют, куда он приходит с горя…»

Никакого заключения в книжке Прыжова нет. Оно, вероятно, было изъято цензорам. Но книжка была так убийственна, что и не требовала никаких резюме. Все и так было предельно ясно. Московское царство, «сгубив независимые области, в самом себе не нашло никакой жизни, расшаталось и умерло среди смут, крамол и казней… Жив был один лишь московский кабак…»

После осуждения автора с Вольфа была взята подписка, что он «без особого разрешения» книги Прыжова продавать не будет. Оставшиеся в небольшом количестве экземпляры сгорели во время пожара на книжных складах. Сорок с лишним лет спустя, накануне Первой мировой войны, в Казани издательство «Молодые силы» выпустило сразу две книги Прыжова – «Нищие на Святой Руси» и «История кабаков…» Тогдашние молодые силы России были уверены, что труды Прыжова нужны всем, кто занимается и интересуется отечественной историей.

 

Андрей КРЮЧКОВ

ОСТАВЬТЕ КОММЕНТАРИЙ

Прокомментируйте
Пожалуйста, введите свое имя