Ваше благородие, Анна Родионова!

0
22

Родионовский институт благородных девиц – учебное заведение, во многом с которого началось развитие массового женского образования в Казанском крае. Среди воспитанниц учреждения оказались и две знаменитые на весь мир революционерки – народоволка Вера Фигнер и чекистка Вера Булич-Брауде, прозванная «Кровавой». История создания этого института интересна, местами напоминает захватывающий детектив и, как зеркало, отражает нравы и нормы прошедших эпох.

«Здесь училась…»

В Казани теперь раздолье для экскурсий. Тематика – самая разнообразная. Можно выбрать и статусные объекты, и тематический квест, даже по кладбищам погулять. Неверно мнение, будто интерес публики к прошлому угасает. Он, скорее, непрерывно варьируется – по группам интересов. Приходилось встречать даже походы экскурсантов по отдельным улицам. Жаль, скачут экскурсоводы «по верхам», не углубляются в частные сюжеты, связанные со становлением «казанской цивилизации». За каждым из них стоят конкретные люди ушедших эпох.

А таких рассказов из анналов местной истории – масса. Одни заслоняются другими. Замечательное Суворовское училище невольно скрывает первенца женского образования края – Родионовский институт благородных девиц.

О нем в памяти остается скупая справка: здесь училась выдающаяся народоволка Вера Фигнер. Но бессмысленно спрашивать у людей, кто такая была эта Вера. Скажут, в лучшем случае, «революционерка» и тем ограничатся. Ну добавят: просидела 20 лет в тюрьме. А про то, что с нею после убийства Александра Освободителя в 1881 году искало встречи правительство – для заключения перемирия с террористами, про это не скажут. Никто и теперь вообразить не может, что горстка людей – человек 500 на всю империю – так деморализовала полицию, жандармерию, самого царя­наследника, что они готовы были капитулировать перед революционным террором. Правительство просило только воздержаться от стрельбы и взрывов до коронации наследника, а взамен обещало, что государь при коронации издаст манифест, дающий амнистию, свободу печати и свободу мирной пропаганды.

Про другую Веру – Булич­Брауде – чекистку, получившую прозвище Кровавая, и вовсе ни слова. Ни полслова не сказывается и про Екатерину Дыхову, одну из главных составительниц популярной по сию пору энциклопедии Брокгауза и Ефрона. Даже расположенному через дорогу заводику достается больше внимания, поскольку именно оттуда выходили украсившие город скульптуры вроде кареты Екатерины.

Так что же это было за учреждение, положившее у нас начало массовому среднему, да и высшему тоже, образованию среди женщин?

 

Происхождение
одного «казеннаго

заведения»

В конце 20­х годов ХIX столетия проживала в Казани вдова полковника Родионова, одинокая старушка, владевшая значительным поместьем в уезде и двумя большими домами в самом городе. Ее звали Анной Николаевной. Племянник ее, сын младшего брата покойного мужа Павла, Лука Родионов, жил в Петербурге с вдовой­матерью, когда­то красавицей, Александрой Лукинишной Родионовой, занимая богатую квартиру на Литейном. Лука Родионов после выпуска из Царскосельского лицея вступил на службу в лейб­гвардии конный полк.

Полковница Родионова в 1827 году серьезно заболела. Предвидя скорую свою кончину, она распорядилась отослать в Петербург эстафету к племяннику с зовом немедленно приехать в Казань «закрыть глаза тетке».

Исполнить в точности это желание больной тетки Лука Родионов не мог по случаю обязанностей службы, задержавших его в Петербурге несколько дней кряду.

А через полторы недели, когда он прибыл в Казань, тетка его уже лежала на столе… Душеприказчик покойницы передал ему, что полковница, напрасно прождавшая его, усмотрела в поступке этом непочтительность и, уничтожив прежнее духовное свое завещание, делавшее его, Родионова, единственным наследником всего ее имущества, отказала все состояние свое государю Николаю Павловичу и на этом умерла.

В самый день похорон к племяннику явились какие­то темные личности с предложением просто­напросто уничтожить вторую духовную, про которую еще не объявили. Эти личности требовали за услугу 25 тысяч рублей ассигнациями.

Возмущенный подобным предложением и вполне уверенный в своем праве на наследство Лука Родионов прогнал непрошеных гостей.

Духовная дарственная была получена в Петербурге раньше его возвращения, доложена государю и утверждена. Собственной рукой императора на полях ее было помечено: «принять».

Все хлопоты молодого конногвардейца ни к чему не привели, и он должен был покориться монаршей воле.

Обладая все еще хорошим личным и материнским состоянием, он принужден был выйти в отставку, женился на дочери генерал­аншефа Арсеньева, мальтийского кавалера и любимца императора Павла Петровича, и поселился в своем имении в Нижегородской губернии, где вскоре был избран уездным предводителем дворянства.

На имения, отказанные полковницей Родионовой, по приказанию государя был учрежден Институт для благородных девиц, которому присвоили наименование «Родионовский».

Отчуждение такого «значительнаго» состояния послужило первой причиной окончательного разорения рода Родионовых. Мать Луки Родионова тронулась умом, и сын, в угоду матери, принимал на себя все расточительные распоряжения ее по управлению имением. В 1863 году Лука Родионов умер в бедности.

Так излагал историю семейства Родионовых потомок славного Луки, известного мота и картежника. По нему выходило, что вздорная старуха погубила благополучие рода, пустив его по миру. Взбрело ей в голову увековечить свое имя, и отдала она семейное общее достояние на «девичий приют» – вот и появилось в Казани первое специальное учебное заведение для женщин. Общество, однако, придерживалось иной точки зрения и долго поминало казанскую помещицу добрым словом.

 

Через тернии к звездам:

страдания и успех Анны Родионовой

Анна Николаевна точно не терпела карточной игры и своего племянника, и тому были веские причины. Отец ее, богатый помещик Нестеров, оставил девушку 18 лет от роду без копейки денег, проиграв все движимое и недвижимое за карточным столом. И дядюшка, казанский помещик князь Тенишев, поспешил устроить судьбу сиротки, отдав принудительно замуж за вдового старика, полковника Ивана Родионова, имевшего взрослых детей от первого брака с дочерью знаменитого казанского фабриканта Дряблова.

И прожила бы она вполне заурядную жизнь обыкновенной дворянской жены, барыни, если бы не Пугачевщина. Сама она с малолетними детьми успела выехать из города, а вот мужа и пасынка потеряла. Иван Александрович спрятался от пугачевцев под престолом Воскресенской церкви, видным прихожанином которой он был. Но восставшие выволокли его на паперть и после побоев умертвили. Убили и старшего сына. Считалось, что это были крепостные из села Масловка. Они даже секли кнутами мертвые тела.

Имение в Масловке было расхищено, дом в Казани разграблен. Вдове, однако, помогли оправиться. Екатерина, прослышав об участи Родионовой, прислала ей несколько бриллиантов и наказала губернатору князю Мещерскому устроить ее материальные дела. Губернатор проследил за справедливым разделом имущества погибшего полковника. Вдове передали Масловку и три сотни душ крепостных.

Полностью разоренное имение заставило молодую женщину всерьез заняться хозяйственными делами. Приятель супруга, казанский митрополит Вениамин, дал взаймы 15 тысяч рублей, посоветовал взять в аренду казенные мельницы, покосы, рыбные ловли. И посодействовал в удовлетворении просьбы вдовы. Остальное зависело уже от нее самой.

Родионова сумела поставить дело, стала контролировать все крупные ловли губернии. Анна Николаевна скупала земли, лесные участки, выкупила доли детей в имении, чтобы не дробить его. Особенно поднялась на выполнении крупных казенных подрядов на снабжение хлебом казенных магазинов.

30 лет продолжалась ее деловая карьера. Она не тиранствовала, но держала всех в узде. Особенно масловских крестьян: помнила, кто умертвил ее мужа и чуть не пустил по миру.

Сын Павел, дочери Наталья и Татьяна – все были хорошо устроены в жизни. Не забывала и прочих родственников. На пороге 70­летия решила расчесться с делами. Кто подсказал ей мысль употребить часть нажитого на строительство учебного заведения для девочек, неизвестно. Вероятно, эта тема обсуждалась в местном обществе. Ведь еще в 1805 году императрица Мария Федоровна, «курировавшая» в стране женские социально­образовательные учреждения, распорядилась купить на цели строительства девичьего института так называемую Нееловскую рощу – участок в 15 десятин, находившийся в то время за городской чертой.

Этот массив назывался по имени секунд­майора Якова Неелова, владельца земли. До того он был и монастырской, и Болховской рощей. Там располагался загородный дом князей Болховских, проводились так называемые майские Троицкие гулянья, где однажды присутствовала и Екатерина.

И только через 20 лет после покупки земли нашлись средства для постройки института. Точнее, определился их источник.

В 1823 году Родионова составила прошение, в котором выразила желание пожертвовать Масловку и каменный дом в Казани на означенные цели. Императрица Мария Федоровна согласилась от лица государства принять дар.

Дело, однако, осложнилось судебной тяжбою. Родионова была по натуре хорошим дельцом и вписала в духовное завещание также и село Тангачи, которое осталось после смерти ее дочери Татьяны. Однако завещание Татьяны на село было составлено в пользу некоего полковника Мергасова. Мотивы такого решения мать оспорила в суде, а для решения вопроса в свою пользу, через каналы переписки с вдовствующей императрицей Марией Федоровной, попросила государя распорядиться, чтобы министр юстиции Лобанов­Ростовский обратил внимание казанского прокурора Солнцева. Тот и распорядился. Бывший ректор и профессор университета Солнцев, занимавший пост губернского прокурора, ускорил рассмотрение вполне ординарного дела. У набожной благотворительницы и опытной коммерсантки Родионовой была железная хватка. Однако дело, дважды рассмотренное уездным судом, оба раза было решено в пользу Мергасова. Закон есть закон. Пришлось составлять второе завещание.

Интрига вокруг решения Родионовой была нешуточной. Об этом свидетельствует и тот факт, что Луке Родионову предлагали свои услуги по уничтожению второго, еще не отосланного в Опекунский совет завещания какие­то темные личности. Вполне вероятно, что он оповестил общество об этом с единственной целью вывести себя из­под подозрения. Вскоре после окончания тяжбы с Мергасовым, в декабре 1827 года, Родионову глухой ночью чуть не зарубил топором дворовый человек из масловских крестьян. Спасли сыновья домоправителя. Следствие было долгим, искали того, кто нанял мужика с топором, но списали происшествие на старую ненависть масловских к помещице.

Однако нервное потрясение скоро свело Родионову в могилу. 3 января 1828 года она умерла и была похоронена в ограде Воскресенского собора – на этом месте позже расположился химический факультет Казанского университета.

Оценка завещанного приближалась к 300 тысячам рублей. Невероятная по тем временам сумма.

В 1837 году начали строительство корпуса института благородных девиц, спроектированного известными архитекторами Коринфским, Петонди и Песке. Картоны Коринфского выглядели внушительно: портик о десяти колоннах, красивый фронтон, боковые купола, сфинксы на воротах. Но конечным проектантом стал Безсонов, лишивший силуэт какого­либо определенного архитектурного типа. Спланированное по всем канонам казенной архитектуры николаевской эпохи здание отлично подошло и для восприемников советской эпохи – педагогического института и суворовского училища.

Институт торжественно открыли в 1841 году.

 

Учреждение закрытого типа

Согласно уставу, средства для содержания учебного заведения черпались как из доходов от того имущества, которое жертвовалось казанцами, так и за счет отчислений местных губернских социальных учреждений. Ведомство учреждений императрицы Марии Федоровны входило в состав Императорской канцелярии и было, ко всему прочему, хорошо поставленным коммерческим предприятием. Государство не хотело тратиться на финансирование «собеса» и придумало хитрую штуку. В сферу Мариинского ведомства входили Воспитательные дома, при которых работали сохранные казны – банковские учреждения, принимавшие вклады, выдававшие ипотечные кредиты и так далее. Были в ведомстве и Вдовьи дома со своими кассами. Эти заведения держали сотни миллионов вкладных рублей. Пушкин, кстати, свое нижегородское имение заложил в сохранной казне Московского воспитательного дома. По нашим меркам это форменная дичь – кредитные конторы при педагогических учреждениях, но Мариинское ведомство перед революцией было владельцем многих коммерческих заведений и успешным руководителем педагогических и социальных учреждений. Отсюда, в частности, черпались деньги на содержание школ, институтов, больниц.

По линии МВД устроены были так называемые Приказы общественного призрения – для руководства обширной социальной сферой губернских городов (тюрьмы, психиатрические больницы, школы, приюты). Эти конторы тоже имели свои банковские подразделения, принимали вклады и выдавали кредиты. Они тоже отчисляли средства на содержание девичьих институтов. Средства в Казань шли также из Приказов Перми, Саратова, Нижнего, Пензы, Симбирска, Вятки. Нечего и говорить, что в Казань стремились девушки из семейств этих губерний, которым было не по карману учиться в столицах.

Те, кто помещал сюда пансионерок, обязывались не забирать их в течение трех лет. Девочек не отпускали даже на вакации. В разные годы здесь жили до полутора сотен воспитанниц в возрасте от шести до 18 лет, в массе своей за счет родителей. Было и несколько десятков стипендиатов казны и благотворительных обществ. В большинстве это были дворянки и дочери госслужащих. Купеческие и священнические дочки учились только за свои деньги.

Получали образование здесь, кстати, также «инославные»: мусульманки, лютеранки, католички. Было представлено практически все местное общество. Две трети выпускниц шли в педагогику, становились учительницами, классными дамами, гувернантками, начальницами учебных заведений. Многие продолжали образование на Высших женских курсах, открывшихся в 1876 году при Казанском университете. В 1916 году курсы эти переехали в собственное здание на Арском поле против Варваринской церкви – теперь здесь Институт фундаментальной медицины и биологии КФУ.

«Культурная выправка и чувство товарищества»

Так выразилась выпускница института, знаменитая революционерка Вера Фигнер в ответ на вопрос о том, что дало ей шестилетнее пребывание в нем. Про глубокие знания – ни слова.

Это было правдой. Хоть и ставились институты выше обычных женских гимназий и привлекали массу желающих, свои расширенные образовательные программы они выполняли на невысоком уровне – по крайней мере, в первые десятилетия. Заявлены были языки, словесность, математика, история, география, естествознание, рисование, пение, домоводство, этикет, педагогика.

Но что могло из этого получиться, когда первые 20 лет заведением руководила светская львица Елена Загоскина? Ее главным делом был салон, который не уступал губернаторскому.

Выпускница института Юлия, готовившая Веру Фигнер к поступлению, играла на фортепиано, говорила по­французски и танцевала болеро и качучу. Чего же лучше? Описывая свою тетку, выпускницу института, Фигнер отметила: «Тетя была типичная институтка старого времени: наивная, несколько восторженная и совершенно безыдейная. В институте она привыкла заниматься наружностью; во время занятий со мной она или сидела перед зеркалом, сооружая широкую, модную тогда прическу из своих густых волос, или отделывала миндалевидные ноготки своих маленьких ручек, пользуясь целым набором пилочек, ножниц и других инструментов. Приезды офицеров и прогулки с ними, домашние спектакли и поездки в Тетюши на пикники составляли ее времяпрепровождение».

В смысле научного знания и в особенности умственного развития эти учебные годы не только давали очень мало, они задерживали духовный рост, не говоря уже о том вреде, который приносила неестественная изоляция от жизни и людей.

Чтение в институте не поощрялось. О необходимости его во все годы никто не обмолвился ни единым словом. Когда Фигнер вышла из института и с ней заговорили о статье Писарева, она не знала, что ответить. Если что и читали тайком, то, разумеется, переводные романы.

Вторые 20 лет начальницей института была Сусанна Мертваго, старая, серьезная и добрая дама, ценившая в воспитанницах только ум и способности. При Сусанне Александровне культ красоты и грации прекратился; институтки перестали заниматься наружностью и выходили из учебного заведения пуританками. Правда, содержательная сторона образовательного процесса почти не изменилась, как и методы.

Естественно, новой начальнице, Софье Ланской, пришлось много потрудиться, чтобы вернуть институткам внешний блеск, который скрывал интеллектуальную пустоту.

Выпускницы в пореформенную пору оскудения дворянства, появления многочисленных коммерческих учреждений нуждались в практических навыках, и положительная сторона закрытого учебного заведения состояла теперь в том, что здесь учениц все­таки держали под неусыпным контролем. Ничего удивительного, что сюда перед самой революцией 1905 года родители сплавили Веру Булич, протестантку и нарушительницу классной дисциплины.

Поразительно, но из этой тихой гавани в широкий мир вышло немало видных деятельниц. Может, оно и верно – держать сколько можно дистанцию между школой и жизнью?

 

Вера Революции

Обе Веры стали олицетворением русской революции. Первую прозвали Вера – Топни ножка, а вторую наградили прозвищем Кровавая Вера. Одна производила впечатление артистки, гарибальдийки, идеалистки, вторая – садистки, уже в 18 лет считавшей убийство приемлемым средством.

Вера Фигнер, вступившая в революцию двадцатью годами раньше Веры Булич, сделала великую карьеру. Она участвовала в Исполнительном комитете «Народной воли», взявшем курс на вооруженный террор против царской администрации, голосовала за казнь Александра Второго. С ней, единственной остававшейся на свободе после 1 марта 1881 года из числа руководителей партии, пыталось договориться правительство о прекращении террора в обмен на политические свободы обществу. Она же под взглядами всей России, целого мира приняла спокойно и с достоинством смертный приговор, замененный на пожизненную крепость.

А ее, можно сказать, наследница по прямой Вера Булич­Брауде уже не отделяла индивидуальный теракт и душегубство. Для Веры Фигнер тяжесть политического убийства оправдывалась страданиями миллионов соотечественников, для Веры Булич­Брауде достаточно было приказа начальника по ЧК и сознания собственной правоты. Следовательница­чекистка, собственными руками расстреливавшая «белогвардейскую сволочь», при обыске самолично раздевала не только женщин, но и мужчин.

Вера Фигнер родилась накануне первой обороны Севастополя, а умерла во время второй. На предложение эвакуироваться в тыл ответила: «Спасайте живущих». Ее не тронули при Сталине, но знали, что она себя от советского социализма отделяла. Она создала воспоминания, которые стали автобиографией «поколения цареубийц», на котором остановился «зрачок мира». Вера Булич­Брауде, непрестанно доказывавшая свою верность режиму, чуть не загремела в 1938 году за свое эсеровское прошлое, но от «славных дел» никогда не отрекалась. Так и сыпала статьями к юбилеям, но фактическую сторону своего жизненного пути почти утаила. Персональная пенсионерка, получавшая громадную, в 300 рублей «новыми», пенсию, дожила до космонавтов и любила рассказывать молодежи и школьникам поучительные истории из прошлого. Мук совести не испытывала.

Вера Фигнер перешагнула свои христианские убеждения. Во времена Веры Булич­Брауде никто не обсуждал бестселлер 60­х годов – «Революционный катехизис» Сергея Нечаева, оправдывавший любую подлость во имя революции. Это было уже общее место. Булич ничего перешагивать не пришлось. Предшественники все решили за нее.

Иван ЩЕДРИН

 

ОСТАВЬТЕ КОММЕНТАРИЙ

Прокомментируйте
Пожалуйста, введите свое имя