Восторги и ужасы провинциальных администраций

0
63

 

Маршруты передвижений государей по России обыкновенно сообщали наместникам и начальникам губерний — для устранения тех оплошностей местных администраций, которые могли угодить на глаза императора и вызвать незапланированные «инциденты». К сроку славных вояжей делались все возможные исправления, в частности, по письмам, жалобам, доносам, добравшимся сквозь все решетки и сита администраций и министерств до петербургских канцелярий. Так, в 1834 году в Казани знали, что в 1836 году в город пожалует Николай Павлович. Понятно, стали усиленно готовиться к прибытию августейшей персоны. И, разумеется, власти трусили. Все помнили, как обошлись с чиновниками при губернаторе Илье Толстом.

«Как масон масону»

В Россию «новое время» пришло с Александром I. Так случилось, что сначала оно постучалось в казанские двери — вместе с ревизией доверенного лица государя барона Петра Романовича Альбедиля, которая должна была проверить правоту доношения казанского немца, поручика Унгебауэра, сообщившего в 1801 году питерским землякам-масонам о крайностях местной администрации, спустившей шкуру с одного из местных обывателей, заподозренных в поджогах. 

Несмотря даже на екатерининский указ 1782 года «о нечинении при допросах телесных наказаний», обычай этот никак не желал уходить в прошлое. Тогда Екатерина, к примеру, пробовала учить гуманизму масона Бибикова, к которому в Казань свозили всех прикосновенных к пугачевскому бунту, — просила не употреблять жестоких кровопролитий. Убеждала своих придворных, что в Тайной канцелярии при ней лично не секли, а дело тем не менее делали! Правда, про того же Шешковского, который правил канцелярией, рассказывали, как он пугал масона Невзорова: дескать, государыня велела тебя поленом по голове лупить, пока не сознаешься. А в провинции, где матушки-государыни не было, все шло старинным порядком. И ничего бы не переменилось еще десятки лет, если бы не казанский инцидент. Здесь заподозренных в устройстве знаменитого пожара 1815 года допрашивали с пристрастием. Мещанин Яковлев, вынужденный оговорить себя и приговоренный к казни кнутом, при всем народе кричал, полумертвый от боя, о своей невиновности. И ошибка следствия, и несправедливость приговора были для всех очевидны. Но ни один из русских не посмел усомниться в праве местной администрации творить такой суд. Но только не немец, который поневоле должен был примерить на себя роль оговоренного.

Результатом поездки флигель-адъютанта Альбедиля стали отстранение от должности губернатора Пущина, назначение над ним следствия и суда. И — ряд указов, не только запрещавших пытки, но и вводивших систему надзора за действиями полиции. Это сильно изменило сознание общества. Декабристы, к примеру, боялись не пристрастных допросов, а расстрела без суда, по-армейски.

А помог барону советник губернского правления Савва Москотильников, за год до Альбедиля принимавший вместе с губернатором ревизию хорошо ему знакомого сенатора-масона Лопухина, который, видно, и рекомендовал флигель-адъютанту местного соратника. Он, как никто другой, знал изнанку казанского и вообще российского правосудия. Но, как человек без состояния, живущий одним лишь жалованьем, не смел и слова сказать против могущественных губернаторов и их полицейских офицеров. Еще серьезнее было другое обстоятельство: аппарат губернатора, профессиональные чиновники и местные дворянские группировки в Казани жили по некоему водоразделу. Сохранять лояльность начальству — значило иметь защиту от местных самодуров, которых время от времени Москотильникову, как «стряпчему»-прокурору, то есть и как советнику правления губернии, приближенному губернатора, приходилось привлекать к ответственности, ставить на место и пр. Но когда высшая власть в лице флигель-адъютанта сама спускается с горних вершин и спрашивает тебя — да еще устами такого же, как ты сам, масона о преступлениях против человечества, да еще и укоряет за малодушие — кто устоит? Все знали о приязни к масонам императора Александра, о его либерализме и широких планах. Недаром он поставил на роль руководителя правительства масона Сперанского. Между Москатильниковым и Альбедилем была заключена некая сделка, по которой барон обещал свое покровительство и дружбу. И все это, судя по всему, осталось в тайне. Савва Андреевич решился напомнить о себе почти через двадцать лет.

 

Казанский разгром

Подполковник барон Альбедиль освободил от должности губернатора Пущина. В 1803 году по докладу другого ревизора, сенатора Пестеля, сняли с должности губернатора Кацарева. Наследовавший должность губернатора Мансуров больше пришелся к местному «двору». Но он в 1814 году умер. И последующие начальники Гурьев, Толстой, Нилов вылетели из своих кресел из-за неприятия местными воротилами.

Николай I

Гурьева обвиняли во взятках, Толстого — в злоупотреблении властью, Нилова — в превышении полномочий. И все это устроил предводитель губернского дворянства Григорий Никифорович Киселев. И другой магнат — бывший астраханский губернатор князь Дмитрий Васильевич Тенишев, который потерял должность по очень нехорошим обстоятельствам, приведшим его на скамью подсудимых. После Мансурова у него проснулись надежды на губернаторство. Но Федор Гурьев, молодой выдвиженец из Петербурга, был ближе ко двору. И хуже того: он решительно взялся за борьбу против провинциальной полиции, сплошь укомплектованной по спискам местных князей.

На московской дороге при выезде из Казани в Свияжск одно за другим совершались убийства и разбои. Земская полиция ничего не могла сделать с этим. Гурьев лично взялся за решение вопроса. После того, как в 18 верстах от города в кустах нашли пять трупов, граф набрал особую команду, которая взяла под наблюдение село Ягодное у порохового завода. Губернатор в сопровождении казаков объезжал ночами засады и пикеты и ровно через 15 дней банду схватили. А исправника и его помощников попросили со службы. А когда случились выборы от дворян на должности исправников и земских судей, Гурьев не утвердил половину местных дворян-выдвиженцев. Он писал в Сенат: «Я семерых не мог согласиться утвердить, в том числе уездного судью Палицына, которого нетрезвая жизнь и предосудительные поступки также отклонили меня на его утверждение». Понятно, что и кандидаты от Гурьева не были образцами человеческой природы, но они были из его «выдвиженцев».

Последовала жалоба Киселева, потерявшего влияние на аппарат в губернии. Местные дворяне сфабриковали и другой сюжет — о взятках. Подписал донос помещик Мосолов, пошедший потом под суд. Сенат, высшая судебная инстанция, принял сторону дворян и вовсе не потому, что поверил в их наговоры, а просто в пику МВД, от которого зависело назначение на губернаторский пост. МВД спохватилось и провело через Кабинет министров постановление против Сената, который не имел права делать выговоры назначенцам МВД. Но было поздно: Гурьев угодил под суд. И это вдохновило местных воротил на еще большие подвиги.

Предводитель дворянства Киселев в 1819 году написал жалобу и на следующего правителя губернии, графа Илью Андреевича Толстого. Он выбрал самую уязвимую часть всякого правления и указал в доносе, что начальство замешано в злоупотреблениях по дорожным сборам. «Свои» подрядчики, искажения расценок и прочее в том же духе. Эта «дорожная барщина» в пользу казны была полна произвола, воровства, безобразий. Киселев был недоволен ровно по тому же поводу — Толстой не утвердил половину его выдвиженцев от местных дворян на вакантные должности судейских и полицейских начальников.

Ревизия, которая длилась целых шесть лет, по существу, разгромила местный административный аппарат. Пристрастности добавило и то, что ревизию возглавил сенатор Сергей Кушников, кровно заинтересованный пригасить скандал, тлевший вокруг имения его деда в Чебоксарском уезде с 1811 года. Чтобы не допустить исполнения судебного решения о принудительном разделе его между наследниками — через государственную опеку, он первым делом пригвоздил к позорному столбу и уволил высшую администрацию этого уезда. Далее ему оставалось только плыть по течению, изобличая во все более широких размерах уже администрацию всей губернии.

Противостоять Кушникову было никак нельзя: сам граф Толстой занял должность губернатора в 58 лет с вполне определенной целью, совершенно промотав имения жены и свои, и авторитетом не пользовался. А Кушников был человек в высшей степени заслуженный. Прошел славные суворовские кампании, добровольно удалился со своим героическим шефом в ссылку при Павле, показал себя впоследствии отличным гражданским губернатором Петербурга, председателем Дивана Молдавии и Валахии. Был, наконец, племянником Карамзина, состоял через жену в свойстве с другим именитым волжанином и питомцем университета — министром Дмитриевым.

Созданная комиссия из 29 местных дворян взялась за дело. Под следствием оказались более тысячи чиновников. Паралич разбил местную власть. Толстой был отстранен и скоро умер от нервного потрясения.

Новый губернатор Петр Нилов вступил в бой с этой комиссией. Он обвинил Киселева в подозрении во взятках, отдаче в рекруты чужих людей и нецелесообразной растрате пожертвованных дворянством денег и добился переизбрания предводителя дворянства. После этого жалобы и протесты пошли в столицы просто потоком.

В результате в 1822 году прислали сенатора Соймонова с полномочиями генерал-губернатора, который распустил комиссию из местных следователей и учредил временный департамент палаты уголовного суда, куда набрали людей откуда угодно, но только не из Казани. Более того, чтобы совсем унять казанскую «фронду», правительство дало в 1823 году следующему губернатору, Алексею Бахметьеву, также и полномочия губернаторов Нижнего Новгорода, Пензы, Симбирска и Саратова. Если переводить на нынешний язык, решался вопрос о создании «федеральных округов» — наместничеств. Бахметьев не замедлил дистанцироваться от горячей точки, избрал местом резиденции Нижний. Все следствие было завершено 1827 года.

Предвидя печальные последствия таких разбирательств, Москотильников еще в 1819 году, когда началась ревизия, ушел в отставку. Но, как и прочие, угодил под судебное следствие. Как человек без состояния, находящийся под следствием, он не мог устроиться на службу, в коммерцию, переехать куда-либо. И просил в своих представлениях на имя начальства только одного: определенности. В сущности, заступничество Альбедиля, которому он решился напомнить о себе через 20 лет, и содействие друга Москотильникова губернского прокурора Солнцева свелось к технической процедуре. Его докладная записка, погребенная в бумагах казанской палаты гражданского суда, была оттуда извлечена и подана на стол членам апелляционного департамента Правительствующего Сената в Москве. Москотильникова и на службе восстановили, и жалованье за долгие годы вынужденного простоя из министерства финансов вернули.

Амнистия 1826 года, в честь восшествия на престол Николая Павловича, спасла чиновников. Но места большинства из них оказались заняты. И на Илью Толстого ничего особенного не нашли. Но реабилитировать не стали. А Казанскую губернию после такого погрома не проверяли больше шестидесяти лет.

 

Солнечный город

В 1836 году и город, и губерния стали приготовляться к приему государя. Все зашевелилось. Народ был в радостном настроении, власти же несколько трусили. А как она будет — ревизия?

Губернатором в Казани был в то время генерал-лейтенант Стрекалов — администратор, как писал мемуарист, из самых обыкновенных, не злой, но нельзя сказать, чтобы и особенно добрый. Это был сибарит, старавшийся пожить в свое удовольствие. Положение его было блестящее. Начальник губернии, человек со связями, с обеспеченным состоянием, да еще получающий, кроме того, огромное по тому времени жалованье. Какого еще житья надо? Скажут: заботы огромные — целая губерния на плечах, надобно иметь гигантские умственные силы, чтобы нести это бремя. Ничуть не бывало.

Г. Солнцев

Начальнику губернии не для чего было не только работать, но даже и думать. Административная машина того времени была так отлично налажена, что управляющему краем было чрезвычайно легко. Петербург поважнее Казани, да и то в старые годы градоправители его не находили никаких затруднений в исполнении своих многосложных обязанностей. Главная задача губернатора состояла в том, чтобы бумаги, присыпаемые из министерства, не лежали долго без ответа. Подписать более ста бумаг в день хотя и не особенно трудно, но все-таки человек утомляется, надобно отдохнуть.

— Чем заняться? Женщинами.

Стрекалов неуклонно держался этого правила. Будучи уже стар и лыс, он старался нравиться женщинам: румянился, носил парик, устроенный лучшим местным куафером Фигаро с таким искусством, что трудно было отличить его от настоящих волос, но в особенности его молодил блеск власти, он заменял ему румянец юности.

По делам он взяток не брал, но с откупщиков получал ежегодную дань. Это считали в то время доходом безгрешным. За несколько десятков тысяч рублей Стрекалов предоставлял откупщикам — а их в губернии было несколько — грабить обывателей, как им хотелось.

Раз в Казани откупщику вздумалось делать в каждом доме осмотр погребов, не приготовляет ли кто пива для домашнего употребления, и не только за найденное пиво, но даже за густой квас откуп взыскивал штраф с хозяина дома. Слишком густой квас доказывал намерение приготовить пиво. Штраф взимался за вредные мысли против откупа. В течение двух слишком месяцев производился при содействии полицейских властей осмотр кладовых и погребов жителей Казани, по преимуществу купцов, мещан, мелких чиновников и духовных лиц. Изменнически преданный откупщику город заплатил страшную контрибуцию питейному баскаку. Ропот был страшный, но на это не было обращено ни малейшего внимания.

Грабеж прекратился неожиданно по особенному случаю. Поверенный откупа в сопровождении квартального надзирателя явился, между прочим, к священнику Варламиевского прихода. «Так и так, — говорит,- позвольте осмотреть ваш погреб». Священник повел их в погреб, и когда они вошли внутрь, он запер их там и отправился доложить об этом бывшему в то время архиепископу Владимиру. Проделка священника над служителями откупа показалась владыке очень остроумной. Он успокоил священника, но велел их выпустить из заключения. На другой день невинные узники явились к преосвященному с жалобой, но владыка принял их сурово.

— Как смели вы прийти в дом священника, — спрашивал преосвященный, — вы грабите народ, вы отнимаете у бедняка последнее удовольствие, вон, негодяи!

После такого мужественного отпора откуп должен был отступить, и не только духовные лица, но и прочие жители оставлены были в покое.

А что делалось в губернии? Она походила на озеро, в глубине которого крупные рыбы поедали мелких, на поверхности же было тихо, и оно блистало, гладкое, как зеркало. Хотя обличители являлись и в то время, но им крайне не везло. Один из таких обличителей в Казани был чиновник Кудрявцев. Он имел порядочное состояние, был уже в отставке и писал разные жалобы на управление в полной уверенности, что он неуязвим. Стрекалов его предупреждал.

— Перестань ябедничать, — говорил он Кудрявцеву, — худо будет.

В то время каждая, хотя и справедливая, жалоба считалась ябедой. Но тот не унимался. И вот в одно утро Стрекалов призывает Кудрявцева к себе. Тот является.

— А тебе предстоит веселая поездка в Уфу, и как ты славно прокатишься! — говорит ему Стрекалов.

— Зачем?

— Да чтоб тебе спокойнее там было. Ты все недоволен. Там тебе уже не на что жаловаться будет. Там ябедничать не посмеешь, там ты будешь под надзором полиции.

Пять лет пробыл Кудрявцев в Уфе и, наконец, взмолился Стрекалову. Тот, усмотрев нравственное исправление Кудрявцева, смиловался и выхлопотал ему возвращение на родину. С тех пор Кудрявцев стал шелковый, об обличении не смел и думать.

Были и другие вольнодумцы: Аноров и Перов, но Перову выпала такая же доля, как и Кудрявцеву. Аноров тоже скоро замолчал. Этот писал довольно колкие статейки в казанский журнал «Заволжский муравей». Хотя фамилий он не выставлял, но некоторые себя узнавали и жаловались Стрекалову на печальную обиду.

Ссылка под надзор полиции за произнесение правды в то время практиковалась очень часто. Один могущественный администратор, недовольный местной газетой, осмелившейся иметь независимый взгляд, призвал к себе ее редактора и произнес ему следующую речь:

— Я не имею права закрыть вашу газету, но я могу сослать вас под надзор полиции, выбирайте любое: или закройте вашу газету, или отправляйтесь в отдаленный край на жительство.

Разумеется, издание прекратилось.

Да и что могли сделать в то время мелкие частные лица без связей, без значения против целого корпуса взяточников, правда, пустых, ничтожных, необразованных людей, но сильных единством, одушевленных одним общим стремлением к грабежу, крепко сплотившихся для защиты друг друга.

С. Кушников

Был в то время в Казани человек посильнее этих крошечных обличителей и занимавший важный пост в губернии, по долгу службы обязанный вести борьбу с врагами закона, который он поставлен был охранять. По своим дарованиям и знанию дела он неизмеримо был выше всех губернских сановников, резко выделяясь из всей казанской чиновной шушеры. Это был казанский прокурор Солнцев. 

До назначения в должность прокурора Солнцев был ректором Казанского университета и профессором юридического факультета, но за либеральные мнения был вытеснен бывшим попечителем Магницким. Между юридическими профессорами того времени он был светилом. Но пил он невероятно. Месяцами не являлся в присутствие, куражился, захватывая проходящих мимо его дома, рядом с университетом, мирных обывателей и воспитателей юношества в плен для поддержки запойного пирования. 

…Сколько несправедливостей, сколько злодейств совершалось на его глазах, и он был безгласен. Повальное ограбление жителей Казани местным откупщиком совершалось при нем. При нем полицмейстер Поль свирепствовал в Казани в течение нескольких лет.

Много видали чиновных извергов в Казани, но равного Полю не встречали. Алчность его к деньгам извинялась. Это была общая для всех слабость в ту пору. Поль делал зло из одного удовольствия делать его, не имея от этого никакой выгоды. Закон и право для этого человека не существовали. Казанский Поль был едва ли не почище римского Катилины, только в другом роде. У него была неудержимая страсть к телесным наказаниям, и он истязал людей совершенно невинных. Полицейским чинам стоило взять совершенно не причастного ни к какому проступку человека и донести на другой день полицмейстеру, что взятый был задержан за пьянство и буйство. Поль без всякой проверки донесения тотчас же приказывал его при себе растянуть и высечь. Этой участи подвергались не только простолюдины, но даже и мелкие чиновники. Жалобы были бесполезны, на следствии ни один полицейский не осмеливался давать показания против полицмейстера.

Раз Поль едва было не засек одного портного по жалобе его хозяина за то, что тот отказывался просиживать за работой ночи напролет, тогда как и без того работал усердно в день часов по 15. Солнцев не мог не знать об этих злодействах, когда весь город знал о них. Но местный Цицерон безмолвствовал. Он был один, а Катилин было много. Борьба с ними кончилась бы для него лишением места, а он был человек без состояния.

В Казани народ ждал государя с раннего утра. Дело было в августе. Погода стояла превосходная. Огромная толпа наполняла Воскресенскую улицу, на которой находилась квартира для государя в губернаторском доме. Вдруг увидели: подъезжает к дому коляска, а в ней сидит какой-то красавец-генерал рядом с губернатором. Никто в толпе и не думал, чтобы это был сам государь. На вид ему казалось не более 35 лет.

— Здравствуйте, — сказал он звучным голосом, вышел из коляски и быстрыми шагами прошел во внутренность дома.

Тут только догадался народ и радостно хлынул за государем к крыльцу. Но толпу остановил высокий, толстый офицер с седыми усами.

— Стой! Кто осмелится дальше ступить, тот в Сибирь пойдет, — сказал он негромким сиплым голосом, с ядовитой усмешкой.

Трудно было поверить, чтобы кто-нибудь осмелился сказать такую дерзость в глаза народу в нескольких шагах от самого государя. Офицер, сказавший эту знаменитую речь, был майор Герман, поляк, состоявший при губернаторе Стрекалове чиновником особых поручений, этакий местный Конрад Валленрод, известный пьяница и буян. На него часто поступали жалобы; он находил несовместным со своим достоинством платить за работу портным, сапожникам, часовщикам и выпроваживал их чубуком, когда они являлись к нему за деньгами. Стрекалов не обращал на эти жалобы внимания и держал Германа за то, что он был светский человек и говорил на нескольких иностранных языках, как на своем родном.

Через несколько времени явились к государю все губернские власти, в том числе и прокурор Солнцев, и местное дворянство. Всегда считалось, что император Николай I особо отмечал его заслуги. Это правда. Когда представлен был ему Солнцев, государь сказал:

— Вот что, Солнцев, я слышал, что ты пьешь, а между тем ты человек способный и знающий. Поэтому я даю тебе полгода на исправление. Если же в течение этого времени ты не исправишься, то ты не можешь быть более на службе.

Солнцев был на должности до 1844 года и кончил дни в петербургском департаменте статским генералом.

А губернатор Казани Степан Стрекалов завершил карьеру в 1840 году, когда любовные приключения привели его к мезальянсу. Он решил жениться на госпоже Брандорф. «По званию генерал-адъютанта он обязан был испросить на то разрешение императора», но почел необходимым предварительно с кем-то списаться в Петербурге и, получив ответ, что надежды на разрешение очень мало, рискнул обвенчаться с молодой мещанкой без разрешения, о чем и донес сам в тот же день императору, последствием чего было его переименование в тайные советники и назначение сенатором в Москву.

 

Подготовил Андрей КРЮЧКОВ

ОСТАВЬТЕ КОММЕНТАРИЙ

Прокомментируйте
Пожалуйста, введите свое имя