Жизнь, прожитая с достоинством

0
59

В Казани объявлен Год Лобачевского. Будут олимпиады, конференции, заседания, лауреаты… Университет сильно нуждается в повышении моральной самооценки, в гальванизации традиции, правившей тут целый век. 

 

Удастся ли? 

Не тот на дворе век, когда профессора произносили с кафедры речи «о важнейших предметах в воспитании», мэтры из-за границы на долгие сроки приезжали в российские университеты делать карьеру и науку. Тогда, в пору самой жесткой административной «вертикали» — императорской, провинциальные университеты жили вполне европейским манером, члены их ученых корпораций были также и деятелями научных сообществ Европы. И это давало чувство независимости от мнений местных администраторов и корифеев. Лобачевский, к примеру, публиковал в Европе свои работы, которые осмеивались в России, и черпал оттуда моральное удовлетворение. И не делал драмы из непризнания соотечественников. Он был цельной натурой. Таким его и следует воспринимать — во всех проявлениях.

 

Семейная история

До последнего времени не было ни одного очерка, где раскрывались бы обстоятельства раннего периода жизни Лобачевского. И только в начале 1990-х годов вышли публикации с выдержками из документов, после сравнения которых стало ясно, что Иван Максимович Лобачевский не был фактическим отцом ни Николая Ивановича, ни его братьев. Только юридическим. Настоящим же его родителем являлся нижегородский землемер капитан Сергей Шебаршин — «из солдатских детей», выпускник Московского университета. Оттого мать семейства, когда дети стали подрастать, переехала сначала в Макарьев, а уже потом и в Казань — чтобы прикрыться от возможных вопросов земляков. 

 

«Он не обидчик и не заноза»

Лобачевский не любил вспоминать о своей молодости — «буйной», как указывали многие авторы-современники. Импульсивный мальчик не укладывался в рамки правил пансионата, которым была казанская гимназия в 1802 году. И университет 1804-го. Лобачевский не был дворянином, хотя и числил себя «из обер-офицерских детей». И по закону за «развратное поведение» мог быть отдан в солдатчину. Если бы не учителя — Ибрагимов, Карташевский, Великопольский, угадавшие его способности к точным наукам, защищавшие его перед начальством, он мог развиться в полуобразованного протестанта с самомнением полузнайки. Учение же уравновешивало и дисциплинировало. 

Душевное здоровье Лобачевского первый раз пошатнула смерть старшего брата Александра, изучавшего философию и древние языки: он утонул, купаясь где-то у Подлужной улицы. Другой раз его чуть не поставило на край «историческое обозрение» его поведения за три университетских года. Инспектор насчитал тридцать три «греха» Николая Лобачевского. Поставил его в 1811 году на первое место «по худому поведению». Что попало в поле зрения педагогов? Прежде всего «самомнение». Еще грубости, своеволие, дерзкие ответы. 

В университете долго ходил рассказ о том, как Лобачевский на спор перепрыгнул через профессора-математика Никольского в то время, когда тот спускался после лекции по лестнице. Никольский, конечно, прознал имя шалуна, которому грозило исключение, но пожалел блестящего математика. 

Долго жило и предание о том, как Николай Иванович под влиянием «паров» не то катался на Черном озере, не то въезжал в парадное университета верхом на корове, которую ему изловили товарищи. Все это было в духе и норме времени. 

Университет был в городе особым, замкнутым организмом. Историк Загоскин через сто лет после основания говорил об этом с удивлением: в крепостную эпоху, в диком краю такой анклав автономии! С выборными советом, ректором, собственной полицией, судом! Анклав этот существовал и развивался в прямой связи с западными учеными корпорациями.

При выпуске Лобачевскому не дали кандидата. Зато через четыре дня совет присудил ему сразу магистра. Немцы-профессора Бартельс, Броннер, Диттров и другие решительно воспротивились желанию директора Яковкина наказать Лобачевского, отчислив его из университета без диплома. Ни Яковкин, ни русские профессора не могли не признать: Лобачевский раскаивается в проступках искренно и лучшего по успеваемости нет. 

 

«На тверди небесной премудрость Творца» 

При попечителе Салтыкове, благоволившем Лобачевскому, в 1814 году произошло полное открытие университета — с ректором, советом, факультетами. Но университет, воспрявший было, стоял на пороге кромешного мрака. Наступала эпоха Магницкого. Этот соратник реформатора Сперанского попал в немилость и ссылку вместе с патроном. Но быстро оправился и сумел попасть в тон новому направлению ударившегося в богомолье царя. Занял место попечителя Казанского округа. 

Про время это можно говорить разно: и как про «темные века» истории, и как про ударную стройку. Магницкий уволил девять профессоров. Приказал сжечь гимназическую библиотеку. Провел университетский суд над рядом преподавателей. Приказал официально именовать провинившихся студентов в приказах «грешниками». Он вообще предлагал Александру I публично и торжественно разрушить университет как рассадник лженаучных знаний. Александр поручил другое: поправить. И Магницкий как исправный служака немедленно принялся за противоположное первому побуждению — строительство. 

 

«Тяжкие от Господа кресты»

Магницкий немедленно стал искать опору в своих планах устроения университета. Естественно, он воспользовался мнениями Лобачевского, Симонова и других — относительно физического кабинета, обсерватории, библиотеки. В своем историческом докладе императору он только физико-математический факультет и оценил положительно. Следствием было то, что Николай Иванович попал и в эксперты-заведующие, и в сам строительный комитет, под началом которого и создали тот великолепный фасад из трех зданий, который принадлежит ныне университету. Магницкий выбил для университета более чем полумиллионную строительную субсидию и выразил пожелание, чтобы Лобачевский «навечно» был включен в комитет. Это имело основания: архитекторы, чьи имена красуются ныне на памятных досках, по воспоминаниям современников, находились где-то за спиной Лобачевского, который специально изучал архитектуру и вел твердую административную линию. 

 

Крепкий кулак ученого

Конфликт, однако, чуть не опрокинул эту ладью. Брат Николая Лобачевского Алексей, специализировавшийся по химии и технологии, удостоенный степени магистра одновременно с ним в 1811 году, потом был затерт, отстал от сверстников, получивших профессорские должности. Его командировка по пермским горным заводам была признана тратою денег и времени. И при ясной нужде университета в профессоре-технологе проявление Лобачевским-младшим неудовольствия сочли шантажом: «Господа Лобачевский и Симонов почти завоевали степени. А теперь и адъюнкт (Лобачевский) хочет взять, как город, приступом». И Магницкий подписал заявление об оставлении университета Алексеем. Николай Иванович, который в частных разговорах в порыве запальчивости обещал уйти из университета из солидарности с братом, на такую жертву не решился. Университет стал делом жизни. Приковал к себе множеством обязательств. От имени университетской корпорации Лобачевский выступал перед иностранными университетами и академиями. Его там знали именно с этой стороны. И в 1822 году Лобачевский сделался ординарным профессором. 

Скандальные инциденты в отношениях с попечителем и ректором от этого не прекратились. В 1823 году Лобачевский «изъяснениями своими вышел из всякой благопристойности», отказавшись от секретарства в совете. Конец этим склокам положил 1824 год, когда министерство духовных дел и народного образования упразднили, а новому министру образования знаменитому адмиралу Шишкову полетели на стол доносы на Магницкого. Ничего иного и быть не могло в атмосфере, созданной попечителем. Ослаблением позиций Магницкого «в сферах», вероятно, объясняется и его крайняя уступчивость, проявленная в самых последних инцидентах с Лобачевским, случившихся осенью 1825 года. Эти инциденты могли стоить Николаю Ивановичу очень и очень дорого. Даже несмотря на то, что Николай Иванович имел все основания для проявления эмоций. Строительное дело и тогда не было спокойным. 

Не совсем ясно, что же подтолкнуло именно тогда Лобачевского к крайней нервозности. Ведь Николай Иванович, работавший в строительном комитете, не мог не знать таких вещей, на которые по необходимости в условиях всевластия Магницкого приходилось закрывать глаза. Но факты таковы. Сначала он сорвался, дав в морду подрядчику Груздеву — человеку грубому и непонятливому. Потом и вовсе совершил — нет, не уголовное, а служебное, скорее, или даже административное, в судебном порядке наказуемое деяние. В разгар благоустройства интерьеров главного корпуса смотрители заметили намеренную порчу парадных лестниц. Сделали это подручные столярной мастерской, доставлявшие в университет дорогую мебель. Они сдирали бронзовые листы с перил и на расспросе нисколько не раскаивались в этом. Взбешенный Лобачевский приказал наказать их палками. Но дело было в том, что за крепостных работников мог вступиться их собственник-хозяин. 

Дело о самоуправстве и «допросе с пристрастием», отмененном указом императора, свободно могло дойти до суда. Лобачевский, конечно, испугался. Кончиться могло скверно. Но Магницкий, неуверенный в своей судьбе, не хотел увеличивать число своих врагов за счет такого компетентного человека, как Лобачевский. И не дал хода разбирательству. 

 

«Должность ректора огромна»

Михаил Николаевич Мусин-Пушкин, ставший следующим попечителем, — вот в ком Лобачевский обрел и друга, и покровителя, и единомышленника. И родственника, в конце концов. Женившись сорока лет от роду на семнадцатилетней Варваре Моисеевой, приходившейся двоюродной сестрой главе округа, Николай Иванович стал «братцем» своему начальнику. Но это никак не сокращало дистанцию по службе между должностными лицами: и тот, и другой много о себе полагали, потому как были люди с убеждениями, с сильным темпераментом, с заслугами, добытыми самостоятельным трудом, и не считали свои цели чем-то сугубо приватным. Но общественно значимым! «Мусин-Пушкин — пушка. Чем ее зарядит Лобачевский, тем она и выстрелит». Так шутили в городе. 

Примечательно, что в заседаниях совета, где часто вспыхивали споры, Лобачевский, ставший ректором в 1827 году, держался тона беспристрастного разбирательства, добивался согласия мнений. Когда горячность переходила границы, он приглашал всех на стакан пунша к себе домой, где достигался, наконец, искомый консенсус. Только в редчайших случаях, когда полемика переходила на личности, упорство превращалось в упрямство, он приговаривал: «Так хочет попечитель». И тем подводил черту. 

Мусин-Пушкин, авторитарного типа человек, очень вспыльчивый и горячий, имел правильный взгляд на вещи. Он поставил перед собой цель благоустроить университет настоящим образом. И лучше, чем Лобачевский, освоивший к тому времени все стороны университетской жизни, союзника найти просто не мог. 

«Должность ректора огромна», — говорил Лобачевский о своем поле деятельности. И замечал, что те, кто писал уставы, понятия об этом не имели. В его поле зрения попадали поставщики пожарных рукавов, духовых «амосовских» печей, изразцов, кроватей, типографского оборудования… Приходилось выбивать жалованье инспекторам, чтобы брать на должность «хороших людей», ставить заслон тем из соискателей, кого обыкновенно называют «шулер». Много употребил он сил для утверждения приличного содержания доктору студенческой больницы — не хотел «ветреного лекаря». «Желаю, чтобы этот чиновник также удался, как эконом», — писал он об одном из сотрудников. Для него как администратора не было удовольствия выше, чем слаженный ход этой машины. 

Рекомендации часто были для него пустым звуком. «Порукой будут за него дети, которых определяет в казанскую гимназию» — это его устраивало. Он радовался, когда в число учеников попадали дети значительных фигур местного общества: «Будет нашей рукой». Студенты вообще были для него как домашние. Он обязательно приглашал к себе на лето до десятка неимущих юношей, платил свои именные стипендии талантливым студентам — в память уроков, преподанных ему Лобачевским. 

Лобачевский в памяти людей остался как строитель, при котором был поставлен образцовый университетский городок. Это ведь теперь, называя Казань «культурной столицей Поволжья», имеют в виду «первая среди равных». А тогда Казань была просто единственная такая на сотни и тысячи верст. Просто не было нигде университетов! Туда заезжали с визитом все сановные и знаменитые люди, которые оказывались в Казани. Дважды ректор и попечитель удостаивались лестных похвал Николая и его наследника. Лобачевский впервые в Казани и крае открыл двери своей великолепной библиотеки для рядовых казанцев. Приглашал на лекции и опыты в физический и химический кабинеты, на экскурсии в хранилища и музеи, которые могли погибнуть в самый страшный, девятый по счету казанский пожар 1842 года, когда сложенная из просмоленных пиленых торцов мостовая Воскресенской мигом обратилась в огненную реку, через которую не было возможности ни перейти, ни перепрыгнуть. И которая текла к университету. А в его окна огненный вихрь метал снопы искр. Обсерватории погибли, едва оттуда вынесли дорогие и уникальные инструменты. Обгорели угловые здания. Распахнулись железные ставни окон библиотеки, где на столах были выложены книжные редкости к визиту министра госимуществ Киселева. Их пришлось на руках, бегом, выносить на Арское поле. Дружный отпор, который дали огню организованные Лобачевским служители, спас университет. Еще раньше Лобачевский прославился своими образцовыми действиями во время приступов холеры 1830 и 1831 годов. Лобачевский своей властью закрыл университетский квартал, выставил у ворот и дверей караулы. Все помещения и места, где передавались припасы и вода, непрерывно окуривались хлорными дымами. И университетский «гарнизон» из чиновников и студентов — более 500 человек — выстоял. 

 

По родству жены…

Повезло ли Лобачевскому в семействе? Женился он, как видно, из расчету. Опытный ум, нажитый за годы непростой жизни, удерживал его от романтики. Он нравился женщинам: успешный, карьерный, красивый, с громким ученым именем, приличным жалованьем. Неутомимый танцор. Про некрасивую девочку из богатого семейства Моисеевых, влюбленную в него, отзывался: брр! Но именно с нею связал судьбу. Жена хоть и не умела вести дом, но принесла ему большое приданое, дом на Проломной (теперь на его месте здание Национального банка), деревни в Спасском уезде и на Смоленщине. У них было 15 детей, но выжили только пятеро. Старший Алексей был его надеждой. Походил на самого Лобачевского в молодости: внешностью, характером, способностями. Но как, однако, разно лепится из схожих слагаемых судьба! Отца вела крепнущая дисциплина образующегося ума и отсутствие прочного тыла. Мощные покровители, расположение которых он завоевывал своими успехами. Сына в самых неприятных обстоятельствах всегда подпирал отец. Старался действовать строгостью. Раз посадил студента в карцер на трое суток и не выпускал, несмотря на вопли и рыдания жены. Но тут была скорее разумная осмотрительность ректора. Студенты сбезобразничали на грани уголовщины, за которую можно было уйти в солдаты. На каком-то венчании на Покровской — теперешней Карла Маркса — устроили потасовку с полицией. Это происшествие местная полицейская часть, стоявшая, кстати, рядом с университетом (здание физфака), готова была трактовать как бунт. Но дело замяли. 

Он готов был поощрять самым решительным образом даже, прямо сказать, рядовые достижения сына. Мог вручить ему 25 рублей — значительную сумму — на пирушку по случаю окончания сессии. А потом становиться щитом от нападок серьезных людей. Он все прощал сыну, будучи при этом хорошо осведомлен про то, как много талантливых юнцов пропали в пучине кутежей и карточной игры. А сын, даже больной чахоткой, ночи напролет просиживал за картами… 

По родству жены Лобачевский стал своим в кругу местного beau mond-а. В его ректорском доме собиралась «аристократия», из которой, правда, только две-три фамилии были по-настоящему родовитыми. Карты, танцы… Сам хозяин был, однако, далек от этого. Аккуратный в денежных делах и вообще в быту, он раздражался отношением к деньгам родственников. Приходилось совестить богачей. 

Решив в 1840 году приобрести имение Беловолжская Слободка (ныне Козловка), он истратил на это небольшой капитал, скопленный за годы службы, заложил спасскую деревню из приданого жены. Был уверен, что деньги в семье есть: за смоленскую деревню, которую он поручил продать своему приятелю Великопольскому, сводному брату жены, ожидались 20 тысяч рублей, которые однако же друг-картежник так и не вернул. Пришлось отдавать в заклад другую недвижимость. С другом же после тридцати лет раззнакомился. 

Попытка сделать дом местом почти семейных собраний университетских профессоров провалилась. Светский блеск смущал интеллигенцию. Остались рассказы о веселых профессорских пирушках на даче Фогеля в «Немецкой Швейцарии» — холмах вблизи нынешней железнодорожной платформы Новаторов. 

 

Вечный ректор

Студенты звали его «Букою» за пасмурно-сосредоточенный вид, а он обожал мирные семейные посиделки с чтением гоголевских «Вечеров». Иногда взрывался насмешливостью. Для Николая Ивановича это было образом жизни. И с этим-то пришлось расстаться, когда в 1845 году Мусина-Пушкина перевели попечителем в Петербург. Положение, казалось бы, было вполне благополучное: совет рекомендовал оставить его и Симонова почетными профессорами при кафедрах на очередное пятилетие, единогласно избрал ректором на четыре года. Никому и в голову не приходило предложить кого-либо другого. Он замещал попечителя, фактически командовал всеми учебными заведениями округа. Но он старел. Уважая молодежь, решил отказаться от кафедры в пользу своего ученика Попова. В надежде на ректорство и на место попечителя — кому же еще было занимать его в губернии? Но государь, ознакомившись с просьбой насчет кафедры, пришел в недоумение: можно ли быть ректором профессору без кафедры? 

И Лобачевский разом лишился самого для себя дорогого — университета, лекций. И жалованья за две должности. А когда министр Ширинский-Шихматов, известный в России тем, что утвердил в профессорах Харьковского университета квартального надзирателя, решил уважить влиятельный казанский род Молоствовых и посадил в попечители отставного генерала Владимира Порфирьевича, Лобачевский окончательно оказался не у дел. И с одной только пенсией. Его новая должность помощника попечителя была без жалованья. С ректорской казенной квартиры пришлось съехать, исчезли и значительные доходы от аренды собственного дома. А проценты по ссудам приходилось платить регулярно, подрастали маленькие дети.

Беловодская Слободка требовала постоянного притока средств. Лобачевский переустроил ее капитально, занялся мельницей, плотинами, оранжереями, садом. Он удивлял гостей и соседей сидрами, арбузами, овощами, кедрами, машинками по изготовлению кирпича, невиданными молотилками. Пытался жить помещиком нового типа, которого пропагандировал в журнале Казанского экономического общества. Но отдачи от вложений не было. Образцового хозяйства не вышло. Он поздно пришел к мысли, что деньги нужнее были в другом месте — в спасской деревне, которая исправно посылала оброчные платежи и нуждалась в самом элементарном: школе, агрономии, поправке домов крестьян.

Над всем этим, однако, как он выражался, «можно было торжествовать». Но смерть сына Алексея, в которую он, зная все наперед, до конца все же не верил, совершенно подкосила его. Парень кутил, прожигал жизнь. Но не более прочих студентов. Однако организм этим ослабил и когда простудился на весенних катаниях по вскрывшейся реке, заболел туберкулезом. Это сегодня болезнь излечима. Тогда она означала смертный приговор. После этого Николай Иванович потерял форму, резко постарел, начал стремительно терять зрение. Пришли сердечные припадки с потерей сознания. Средний сын Николай из-за подозрения на туберкулез оставил университет и стал офицером-кавалеристом. Безденежные люди там не служили. Пришлось посылать деньги в армию, действовавшую на юге. Хорошо еще, что заложенные спасские Полянки давали доход, а Александровский конезавод имел славных производителей. Отец не жалел средств на сына. Пусть и бесталанного, даже беспутного. Как-то не вышло у великого труженика передать детям свой великий навык трудолюбия. 

А жизнь преподносила все новые унижения. Он не мог так просто оставить университетскую жизнь. Ходил, поддерживаемый женой, на экзамены, диспуты. Над ним смеялись: «Комедию ломает». А он просто тяготился тоскою бездействия. И болел. Еще недавно бодрый, круглый год обливавшийся ледяной водой, он едва видел вокруг себя. Приходилось униженно просить пособие на лечение. Был только один проблеск. За год до смерти в сборнике в честь 50-летия университета опубликовали французский перевод его «Пангеометрии». 

Про него говорили, что он может экзаменовать молодежь практически по всем предметам. В последние периоды жизни он был уже больше физик: геометрия пространств стала частью более обширного мира материальных процессов. Строил, составлял проекты, читал лекции. Несчастным и обойденным жизнью, пока был в силах, себя не чувствовал. Хотя и сожалел иногда, что он «вечный ректор» (Гаусс). 

 

Пока жизнь не теряет достоинства

Лобачевский, безусловно, не имеет ничего общего с образом гения-одиночки, несчастного и непризнанного борца. Этакого льва, потерявшего силы в борьбе с шакалами. А у нас неведомо почему такой его образ устоялся. Вероятно, всякое место нуждается в культе, жрецы которого обязательно сотворят мифы про мучеников идеи и «терновые венцы». Понимая, что признания за свое открытие он не получит, Николай Иванович удовольствовался одобрением Гаусса и несколькими публикациями на Западе в специализированных журналах. И компенсировал недостаток признания на других поприщах. Вполне общественный был человек. Но «прогрессивных» взглядов насчет России, похоже, не разделял. Заведя имение, имел обыкновение совершать обход с палкою в руках. И горе тому лентяю, кого он заставал на боку: палка понуждала быстренько приниматься за работу. Он не колебался ни минуты отправить своего лучшего в Казани повара на конюшню, когда обнаружил, что тот кормит из барских тарелок собаку. Карьера таланта была уничтожена.

Зуботычины доставались и неряхам, грязнулям. «Русский народ… одарен такими удивительными практическими способностями и привык труднейшие задачи решать самыми простыми способами». Однако он же писал и о «черном народе», который «по сродной своей глупости» может натворить бог знает что. Он служил и притом отлично, но знал, что «в монаршем правлении… побудительные причины могут быть одни привилегии. Во всем прочем положиться на добрых начальников». Мудрость на все времена. Как человек, прошедший долгое ученичество, он был уверен, что степени свободы и независимости индивидуум может приобретать только постепенно — по мере освоения навыков, накопления опыта и знаний, выработки авторитета и имени. И распространял это и на массу народную.

Дети, которые остались после его кончины, увы, не наследовали его интеллекта. Сын Николай, офицер, подравшись в 1856 году со студентами, был вынужден выйти из полка. Потом и вовсе записаться в интенданты по протекции младшего брата Александра, сделавшего карьеру в Петербурге. Но эта тропа привела его на скамью подсудимых. Родственники отвернулись, и конец жизни Николай Лобачевский доживал в Сибири в нищете и болезнях, на скромный пенсион от университета в честь отцовских заслуг. Дочь Варвара вместе с вдовой Николая Ивановича переехала в Петербург, где после смерти матери и прекращения пенсионных за отца выплат бедствовала. Внуки великого ученого рассыпались веером: один служил казачьим сотником, другой — телеграфистом, третий стал председателем окружного суда, четвертый — успешным и богатым инженером. 

Верил ли он в бога? Ему еще в юности приклеили ярлык безбожника. Но именно его усилиями в университете построили церковь. Правда, своеобразную: иконостас был выполнен в виде гигантского креста, составленного из образов. В нижней части были царские врата. Сам он долгое время носил почетное звание ктитора-зиждителя, старосты общины. Про него говорили, что его «воззрения не укладывались в рамки определенного исповедания». И отмечали, что более глубокого христианина в Казани не было…

 

Подготовил Иван НАУМОВ

ОСТАВЬТЕ КОММЕНТАРИЙ

Прокомментируйте
Пожалуйста, введите свое имя