Наступает переломный рубеж

0
156

События 2018-го запомнились надолго: президентские выборы, шок от пенсионной реформы, Чемпионат мира по футболу в России… И вот уже подходит к концу первый квартал нового года. Каким он будет? Повышение НДС, цен на табак, бензин, ОСАГО, имущественные налоги, введение пошлины на интернет-торговлю, отмена межрегионального роуминга, «закон Яровой», появление налога на самозанятых – все сулит нам трудности. Что же это – сигнал к мобилизации или подготовка к некоему перелому? Наш собеседник – вице-президент Академии наук Республики Татарстан, экономист Вадим ХОМЕНКО.

 

Приближение кризиса

В первом квартале года редакции всегда интересно получить экономический прогноз. И вот впервые, пожалуй, несколько видных деятелей республики отказались делать это, аргументировав: «Читателям всегда надо сообщать нечто оптимистическое, а нынче сказать нечего». И раньше случалось, что обстановка не располагала к надеждам на лучшее, но люди шли на разговор, веря, что положение выправится. А теперь, выходит, внутренний ресурс оптимизма иссяк?

– Люди просто знакомы с российской и международной ситуацией. Вот лишь несколько ремарок с точки зрения мировой экономики. На недавней коллегии Агентства инвестиционного развития РТ выступил глава подразделения глобализации и стратегии развития Конференции ООН по торговле и развитию Игорь Паунович. Он прямо сказал, что в мире ждут кризиса, который глубиной и размерами превзойдет кризис 2008 года – его до сих пор с содроганием вспоминают во многих странах.

Если помните, к названному мы подошли на волне высоких цен на нефть, с большим ЗВР. Сейчас этого нет. Мы не имеем того объема золотовалютного резерва, который был и в предкризисный 2013 год (тогда он составлял 537 млрд долларов, на начало же 2019 года – около 468 млрд долларов). Зато добавились санкции. Вывод следующий: для нас грядущий прогнозируемый кризис, возможно, будет намного тяжелее событий 2008 года. Видно, этим и определяется пессимизм многих специалистов. Усугубляется он и очень сложно поддающимися прогнозу, подверженными субъективным решениям трендами в изменении цен на углеводороды – базо­образующей позиции современной российской экономики.

Разный уровень развития регионов, диспропорции в развитии, сложные межбюджетные отношения, недовольство ряда субъектов федерации – все это в условиях кризиса может прозвучать сильнее, нежели сейчас. Самая серьезная опасность для России – риск разрушения единого экономического пространства. У нас и сегодня нет крупного внутреннего рынка, который мы бы хотели. Нет прочных межрегиональных внутренних связей. Сильные регионы страны самостоятельно выходят на внешнюю орбиту, зачастую без четко выраженных общефедеральных отраслевых и территориальных стратегических приоритетов внешнеэкономического взаимодействия, которые должны обеспечивать минимизацию рисков соответствующей деятельности. У Татарстана, к примеру, две трети вывоза произведенного продукта уходит на внешний рынок. Выходит так, что живем здесь, а налоги платим в Москве. Так и с другими ведущими регионами. А будет кризис – встанет и вопрос о помощи слабым, причем может достаточно остро, что всегда порождает напряжение…

Если вся экономика подвешена на одном­-двух продуктах, да еще сырьевых, откуда взяться внутренней кооперации, внутреннему рынку, внешней устойчивости?

– Надо брать в расчет одно обстоятельство: России необходимо успеть войти в новый технологический мировой уклад. Значит, нарастить в короткие сроки производительность науки. Но тут дела идут неважно. Санкции отрезают возможности участия в международных научных продуктах, возможности получения готовых технологий. Звучит призыв: сделаем сами! Но как? Ниши, в которых мы можем первенствовать, должны быть определены в рамках стратегии развития страны – они не определены. СССР многое делал самостоятельно, но он никогда не замыкался полностью. И у него научная база была не сравнима с нынешней.

Как у нас теперь «кормят» науку? Нормативная, «научно обоснованная» цифра отчислений на науку и технику – 2,5% ВВП. Понятно, что абсолютная сумма отчислений от разных ВВП будет отличаться. Но мы не вышли за пределы 1,3% ВВП – это вдвое меньше норматива. А Израиль, Южная Корея, к примеру, у которых более 4%, продолжают наращивать соответствующие затраты. Более 3% имеют Япония, Швейцария, Швеция, Австрия, Тайвань…

Можно и нужно концентрировать ресурсы на прорывных участках. Но что мы видим? Кампанейщину! У нас теперь и слова не скажут без упоминания «цифровой экономики». Да мы в мире цифр живем тысячелетия. «Цифровизация» – это просто жаргонное обозначение программных продуктов, компьютеров. Речь идет лишь о технических средствах, инструментах. В народном хозяйстве есть промышленность, сельское хозяйство, сфера услуг. В этих отраслях экономики есть свои отдельные отрасли. Никакой «цифровой экономики» нет. Как не было и «калькуляторной», «табуляторной» экономики.

Экономика – это отношения между людьми по поводу создания, распределения, обмена и потребления продукта. Есть факторы производства, которые в традиционной экономической теории обозначены как Земля, Труд, Капитал. В новых теоретических концепциях сюда включают еще информационные ресурсы и предпринимательские способности. Это все. Нет тут места отдельному компьютеру. А вот Наука, как самая крупная совокупная производительная сила, вполне бы уместна. На что и указывали неоднократно известные классики.

Затраты транспортные у нас иногда составляют 20­-25% в себестоимости продукции, доходя по отдельным видам продукции до 30% против 7­-8% в странах с развитой экономикой, прежде всего в европейских. Такая ситуация определяется, главным образом, огромным «плечом» перевозок на российских пространствах. Ну и разумеющийся факт, что в Европе длительность зимы измеряется неделями, а в Сибири доходит до девяти месяцев. И как без науки можно выбиться из климатического плена, из плена пространства? А науку не хотят «кормить». Как итог – огромная технологическая зависимость.

 

Для прорыва необходимо научное сопровождение

В медучреждениях понаставили компьютеров, но на качестве и скорости предоставления услуг это не сказалось. Даже напротив, пациент теперь не имеет возможности заглянуть в свою медкнижку.

– В автомобильной промышленности США установили 80 тысяч роботов и… наняли 240 тысяч различных специалистов, обеспечивающих их работу: наладчиков, программистов и прочих. Оптимизация… Человек – позиция незаменимая. Но многие никак не могут избавиться от желания подменять объект и субъект экономики – техническим средством, инструментом, технологическим приемом. Я думаю, это следствие отсутствия понимания фундаментальных вещей.

Но ведь это, мягко говоря, странно: на ежегодные многомиллиардные траты вроде «цифровой экономики» деньги легко находят, а науку, которую еще недавно называли производительной силой, сажают на урезанный паек. Разговоры о нехватке денег легко парируются тем фактом, что в «кубышки» закачивают триллионы рублей. Стоило появиться проекту бюджета, как аналитики быстро подсчитали, что в различных фондах в три­четыре года, благодаря бюджетному правилу и профициту, скопятся шесть триллионов рублей. И пойдет накачка мегапроектов вроде сахалинского моста, промзоны у Суэца и других задумок, которые неведомо когда дадут отдачу.

– Это вопрос приоритетов. Если они есть, тогда и деньги найдутся, даже при полной нищете. Что такое начало 1920­х годов? Разруха, одичание, голод. И появляются декреты о финансировании науки, план ГОЭЛРО. Двадцать метров дополнительной жилплощади для научного работника добавляли! А зарплаты?!

Менделеева раз спросили:

– Вы – великий ученый, но где вы работаете?

– В университете.

– А что вы там делаете?

– Читаю лекции.

– Как часто?

– Раз в неделю.

– А остальное время что делаете?

– Готовлюсь к лекциям.

Давайте посмотрим зарплату вузовских работников в расчете на один час работы. Когда я начинал работать, профессор имел годовую нагрузку около 700 часов, доцент – 750 часов, ассистент – до 800 часов. Преподаватели общественных дисциплин имели нагрузку чуть больше 500 часов. Теперь нагрузка на ставку в подавляющем количестве вузов составляет не меньше 900 часов, независимо от степени. Некоторые аналитики говорят о том, что эта нагрузка – одна из самых больших в мире.

При этом нужно отметить, что Минобрнауки установило предельную норму учебной нагрузки в 900 часов (60% годового фонда рабочего времени), рекомендовав дифференцировать ее объем по должностным группам. Администрация вузов все чаще считает 900 часов не максимально допустимой, а обязательной нагрузкой.

Средняя зарплата доцента в России на 2018 год составляла 25 000 руб. В крупных вузах она может быть несколько выше, в периферийных, низкорейтинговых – ниже. Профессор в крепком (не столичном) вузе может рассчитывать на зарплату около 50 000 рублей, плюс­минус по отдельным регионам и вузам. Итоговая средняя заработная плата у преподавателя в России в 2,5 раза меньше, чем в Китае, и в 14,5 раза меньше, чем в Саудовской Аравии.

Зарплату в последнее время (особенно ориентируясь на выполнение майских указов Президента РФ 2012 года) подняли, но в расчете на час оценок обычно никто не делает, а в этом тоже большой смысл. А теперь посмотрите на «агитки», которыми оклеены вагоны общественного транспорта, и на цифры заработка среднеквалифицированного работника, который обещают работодатели. Сравните с тем, что я назвал, и сделайте вывод о привлекательности труда преподавателя вуза, который должен еще быть и ученым, находить время для науки, дополняя свой рабочий день работой по совместительству, чтобы как­то иметь более­менее приличный заработок. Но ведь в сутках всего 24 часа, и никаким указом это количество не увеличишь…

 

Обречены на бедность?

Социологи заметили умножение числа людей, которые внешне выглядят вполне благополучно: работают, получают зарплату, имеют машину, дачу – но фактически едва сводят концы с концами. В то же время у правительства есть планы сократить число бедных – и руководствоваться при этом будут подушевым доходом, вернее даже, каким­-то пороговым значением прожиточного минимума, составом потребительской корзины. Но это все далеко от уровня средней по региону зарплаты. Как в республике, в рамках эксперимента по снижению бедности, готовятся повышать благосостояние людей?

– Руководствуясь паритетом покупательной способности, наш подушевой ВВП можно определить в 27 тысяч долларов – но при огромной, 16-­кратной дифференциации доходов. В Европе – цифра 6-­8. Норматив приемлемый – 8­-10. Мы идем с двойным превышением. Усреднять у нас никак нельзя. Население в массе небогатое. Если и откладывают что­-то, то на «гробовые». Многие эксперты указывают, что неравенство в современной России сопоставимо с 1905 годом.

Любопытен здесь и следующий вывод, сделанный несколько лет назад. Согласно отчету 2014 Credit Suisse Global Wealth, страной с самым высоким уровнем неравенства является Россия. 111 российских миллиардеров контролируют 19% богатства страны, уровень неравенства в России «значительно выше, чем в любой другой крупной экономике мира». В отчете прошлого года было указано, что в стране «самый высокий уровень неравенства в мире, помимо небольших государств Карибского бассейна с миллиардерами – резидентами стран». Согласно отчету, 84,8% богатств страны контролируются всего 10% населения. Для сравнения: в США самые богатые 10% контролируют 74,6% богатств, в Китае – 64%, а в Японии – всего 48,5%.

Таким образом, бедность – показатель относительный, за средней цифрой мы бедного плохо видим, а при огромной и нарастающей дифференциации населения мы обречены иметь бедных, а в их лице – недовольных своих положением.

Что же все-­таки делать с бедностью? Обещали на тысячу рублей поднять пенсионные выплаты, а в обществе недоумения: кому­-то подняли, кому-­то нет. Не объяснили толком механизм, да и что такое эти 1000 рублей, если цены из-­за НДС, акцизов, пошлин, бензина, ЖКХ вверх пошли.

– Бедность так и будет в государстве, где огромная дифференциация доходов, где плоская шкала обложения. Есть огромный, испробованный в разные эпохи в разных странах инструментарий для выравнивания ситуации. Нас пугают: будет прогрессивная шкала – богатеи разбегутся. Куда разбегутся? Туда, где им карманы вывернут и будут смотреть как на преступников? Рузвельт во время Великой депрессии ввел огромные налоги – и ничего, никто бунт не поднял. И Библия, и Коран говорят: богатый платит больше. Не пособия, а децильная шкала коэффициента фондов с показателем 8­-10 выровняет положение.

И селян, и горожан обкладывают со всех сторон. И очень активно. Вот был в средневековье простой и эффективный с точки зрения мытарей способ обложения – налог на дым. Кажется, туда мы и движемся.

Когда нам по количеству кроликов и кур в сарае надо будет определять человека бедного или богатого, то давайте подсчитаем объем недвижимости и банковских накоплений на другом конце, в том числе у инициаторов подобных предложений. Может быть, и надо будет переводить именно их, а не владельцев мелкой живности в «особый» разряд тех, кто уже практически не нуждается в заработной плате, социальных льготах, пособиях и т.д. Конечно, это сарказм, но вынужденный, сопоставимый с логикой данных предложений…

Что государство дало взамен роста всяческого обременения? 1000 рублей прибавки к пенсии и уравнение прожиточного минимума с «минималкой». А самозанятым взамен налога пообещало «чувство морального удовлетворения» от «выхода из тени». Пишут также, что некий фонд компьютерных инициатив инициировал законодательный процесс, в результате которого граждане смогут продавать заинтересованным компаниям свои «деперсонализованные личные данные» для целей рыночного оборота – якобы это принесет гражданам доход от 15 до 60 тысяч рублей. Эксперты советуют участвовать в дисконтных программах, «акциях».

– Государство обязано обеспечить гражданам образование, здравоохранение, спокойную старость. Но оно в последние годы постоянно уходит от своих обязанностей. Не можем, дескать, обеспечить вам все это полностью. Государство у нас исторически развивалось, беря на себя все больше социальных обязательств. В принципе, здесь мы имеем дело с глобальным мировым трендом. И теперь российский бюджет не в состоянии все это обеспечивать, экономика плохо работает, ее госрегулирование оставляет желать лучшего.

На одного работника пенсионной системы на Западе приходится 1000 пенсионеров, у нас – 400. То есть даже там, где деньги есть, работа поставлена неэффективно. Нет отчетов Пенсионного фонда по степени эффективности использования пенсионных денег, программ развития Фонда.

Мелкие прибавки к бюджету гражданина сейчас имеют, чаще всего, больше политический, имиджевый характер. В действительности руководствоваться необходимо общепринятыми мировыми нормами и нормативами социальной защиты, информируя о них рядовых граждан, повышая их экономическую и правовую грамотность. Государство должно вводить и жесткие ограничения на вовлечение граждан в различные финансовые схемы «пирамидального» характера, изначально ориентированные на отсутствие у них должной финансовой квалификации и рассматриваемые ими как единственный вариант дальнейшего существования на приемлемом материальном уровне.

В конце концов, с населением государство должно перестать говорить на эзоповском языке. В любом предложении со стороны государства должен быть четко определен баланс плюсов и минусов с превышением первого. Тогда и вопрос с самозанятыми примет другой характер. Да, мы все должны платить налоги, так как все пользуемся социальными благами. Но минусы выхода из тени, зачастую преобладающие по отношению к отдельному человеку, ставят на этом процессе мощный барьер. Да и этого мало. Снижен существенно лимит доверия к самому государству, его предложениям и их последствиям, что видно из многочисленных соцопросов. Вот над этим надо серьезно задуматься…

 

Под знаком растущей роли государства

У нас есть экономисты, предлагающие восстановить в правах планирование. Они указывают на существующий закон о стратегическом планировании, действие которого было отложено на три года, и упрекают правительство в том, что оно не применяет его. Вместо этого у нас спонтанно рождающиеся программы, лозунги типа «Догнать и перегнать», за реализацией которых, кажется, плохо смотрят. А планирование – оно ведь простое и неэффектное: поставить цель, расписать задачи, исполнителей, финансирование, его источники. И все это не от случая к случаю, а постоянно. Что, не хотят этим делом заниматься?

– Есть сильная группа сторонников рыночного регулирования, которые заявляют, что рынок лучше всех отрегулирует процесс. Живут в рамках какой­-то теоретической абстракции вроде идеального газа. Но рыночных механизмов в чистом виде никогда и не было, как и государства вне экономики.

Другое соображение: бизнес, к которому обращают взоры «рыночники», отвечает прежде всего за себя, а не за страну в целом, горизонт его планирования ограничен. «Социально ориентированный бизнес» вроде Саввы Морозова немногочислен. Не случайно английский экономист Даннинг писал: «Обеспечьте 10% прибыли, и капитал согласен на всякое применение, при 20% он становится оживленным, при 50% положительно готов сломать себе голову, при 100% он попирает все человеческие законы, при 300% нет такого преступления, на которое он не рискнул бы, хотя бы под страхом виселицы». Кто еще кроме государства исключает эти крайности?

У нас огромная страна, в которой единую дорожную политику никакой бизнес вести не в силах. Масса регионов, которые надо связать в единое рыночное экономическое пространство, обеспечивая его необходимой инфраструктурой и глобальным видением развития. Недостаточность нынешнего государства как раз в том, что оно ограничено в потенции стратегирования технологического, территориального и социального развития. Бизнес этого сам не сделает. Приведу лишь небольшой пример: отсутствие четких схем развития отдельных районов приводит к тому, что российские дорожники, строя дорогу, имеют более ограниченное представление о будущих размерах грузопотоков, чем в какой­нибудь европейской стране с атомизированной государственной территорией. Отсюда и возрастание роли государств с возрастанием его площади.

Но при этом говорят в порядке анекдота, но включающего в себя толику правды, что китайский чиновник планирует свою работу на 100 лет вперед, а российский – на 45 минут. Парадокс, не правда ли?

Татарстан взял на себя смелость стратегического программирования, но нужен и центральный федеральный план, опережающий в своей постановке свод целей и программ. Надо и развитое программирование развития межрегиональной кооперации и в федеральных округах иметь, но оно в должной мере не реализовано. Вот вам и резон к усилению стратегического программирования и планирования. Тем более в условиях санкций. Пока же мы живем, реагируя на ситуацию.

Есть и другое объяснение необходимости государства. Без государства свободный рынок получает в конечном счете монополизм. В чистом виде капитал начинает концентрироваться и рождает монополию. Тресты, синдикаты, картели. Еще Ленин предупреждал. Посмотрите на наши фермерские хозяйства. Количество их уменьшилось при одновременном росте земельного фонда каждого из них. Дальше будут холдинги, и фермер исчезнет. И кто будет разбивать монополии, чтобы жила конкуренция? Государство. По данным самой ФАС, вклад государства и госкомпаний в ВВП России вырос с 35% в 2005 году до 70% в 2015­м.

Но, подчеркивая это, мы ведем речь отнюдь не о дальнейшем тотальном огосударствлении экономики, а об использовании данного институционального механизма в полной мере для решения тех проблем, о которых говорилось выше.

Учитывая резкую концентрацию экономических, социальных, технологических и политических проблем, можно утверждать, что нам предстоит жить и развиваться под знаком растущей роли государства. Но это – в потенции, не сопрягаясь с субъективным фактором, который, как показывает история, в условиях отсутствия демократических институтов и нарастания волюнтаризма может сыграть совершенно иную роль…

А оно не расползется – это государство? Осенью минувшего года активно обсуждали идею создания 14 макрорегионов. Обосновывали ее необходимостью подтягивания слабых до уровня лидеров, развитием кооперации, управляемости… Это не породит дезинтеграцию?

– Все эти административные новации обсуждаются не первый раз. И всегда находились аргументы, чтобы остудить горячие головы, побудить их посчитать все возможные затраты, издержки и сопоставить их с тем, что надеются приобрести от реформы. Сегодня, похоже, идея эта и вовсе ушла на задний план – перед нами замаячила перспектива мощного кризиса, необходимости мобилизации ресурсов, чем и объясняется частично рост фискальной нагрузки, непопулярные реформы, акцизы и прочее.

Что касается конструирования экономических районов, вообще укрупнения, стоило бы сначала опыт советского экономического строительства более внимательно изучить, посмотреть, как тогда решали вопросы. Если строили крупную гидроэлектростанцию, под нее ведь и производства планировали, и воспитание кадров, и жилищные программы подверстывали. Работали десятки министерств, ведомств. Руководство территорий. Все – в одном кулаке. И все строилось на основе какой­то специализации. Южный металлургический район, к примеру. Сибирский лесопромышленный район. А теперь что? Неясные обещания каких­то воображаемых выгод. Ну сделали Приволжский округ, а кооперационную идею подвели под это? Нет. Да и как сведешь Нижний Новгород и Оренбург? А вот по Волге связь была.

Куда делся проект Великого волжского пути? В 1990­е годы все соглашались с этой кооперацией. Агитпароходы по Волге бегали.

– Линии кооперации могут меняться. В позапрошлом веке линии волжской кооперации замыкались на Волге. Потом они стали меняться, появилась ориентация по линии «запад – восток». С Ираном и Кавказом что нынче есть­-то? В целом у нас 80% внешних связей – с Западом.

Будут возрастать иранский и в целом ближневосточный экономический фактор – и направление «юг – север» оживет. Турция, Иран, страны Залива начинают действовать. Нефтедобытчики ориентированы на смену курса. Появится альтернатива Суэцу, выход из Персидского залива на Каспий, Северный Кавказ, Черное море, Волго­Дон, Балтику. Единственное, что требуется, – чтобы Россия не была зоной чистого транзита. Ведь на Транссиб легла же экономика России, города, промышленность.

Но в целом эта история – история из будущего, хоть и недалекого. Содержание текущего дня определяется сосредоточением фискальных рычагов, ростом цен, инфляции, штрафов, проблемами – пенсионными, кредитными.

Есть ощущение того, что страна подходит к порогу, когда проблемы придется решать все и сразу.

– Это у нас в истории бывало не раз.

Андрей КРЮЧКОВ

ОСТАВЬТЕ КОММЕНТАРИЙ

Прокомментируйте
Пожалуйста, введите свое имя