Пройти по тонкому хребту реформ…

0
37

При принятии бюджета Республики Татарстан на 2013 год министр экономики Мидхат Шагиахметов говорил, что заработная плата за последние шесть лет выросла на 70%, а производительности труда — только на 35%. Сохранение такой диспропорции ведет «к тупиковому развитию». «Сегодня ведем разговор с собственниками о необходимости существенного повышения производительности труда, — отметил министр. — Когда мы встречаемся с зарубежными партнерами, они удивляются, ведь проблема повышения производительности труда — проблема, в первую очередь, самих собственников».

Но еще раньше о необходимости повышения производительности труда от имени собственников высказался вице-президент Ассоциации промышленных предприятий РТ Геннадий Дивавин. Он объяснил, почему повышение заработной платы без учета эффективности производства есть вред. Суть его аргументации сводилась к следующему: повышение зарплаты повлечет за собой увеличение себестоимости продукции, соответственно уменьшение прибыли, что не есть хорошо для предприятия (работодателя). В свою очередь уменьшится поступление налога в бюджет страны, что не есть хорошо для дальнейшего ее развития. Дивавин сказал: «Мы уже исчерпали возможности повышения зарплаты без повышения производительности труда».

Эти мысли прозвучали на заседании исполкома Федерации профсоюзов Татарстана и, конечно же, вызвали негативную реакцию. Главный контраргумент: производительность российского рабочего (с учетом затрат на производство, охрану и труда, оплату труда, страхование и т. д.) в три раза превосходит производительность его американского коллеги.

Мы поговорили об этих проблемах с Александром Кирышевым, исследователем, который работает на стыке этнопсихологии и экономики.

— Александр Викторович, до отъезда из России вы занимались исследованием национальных искусств, мифов. Теперь вдруг экономика. Почему?

— Ну, можно сказать, что заниматься экономикой в современном мире выгоднее. А по существу, еще когда тут, в Казани и Ижевске, занимался наукой и параллельно получал смежную профессию в Сорбонне, мне стало ясно, что два этих знания, экономика и культурология, очень связаны, и в каждом из них есть ключи друг к другу.

— Вы хотите сказать, что экономические процессы зависят от национальной традиции, менталитета?

— Так сейчас модно считать, но это неверно. Или, точнее, верно лишь при прямолинейном, сиюминутном взгляде на вещи, когда отсутствует историческая перспектива.

— Следовательно, все народы развиваются одинаково? Рано или поздно Татарстан должен повторить Англию или США?

— И это тоже неверный взгляд. Англия входила в рыночные отношения на фоне феодального окружения, проводя обширную колониальную экспансию. Это время было связано с определенной гордостью белого человека, с религиозным мессианством, с жаждой культурного просвещения, с достаточно прямолинейными представлениями о добре и зле, с мощной верой в прогресс и науку. Стимулы окрыляли не только владельцев средств производства, но и их работников.

Россия в настоящий момент приобщается к рынку в совсем иных условиях. Сами по себе буржуазные отношения уже давно не новинка, уже давно не являются стимулом к прогрессу, а скорее наоборот. Тем более, в нашей стране есть и другой опыт – социалистический. И этот опыт совсем не добавляет стимулов ни бизнесу, ни работникам.

— Но рыночные отношения возникли…

— Видимо, вы хотите сказать, что вот было нечто более совершенное, более справедливое, а потом раз — и возникли рыночные отношения! Стимулов снова нет, развитие идет медленнее. Очень похоже на заговор. Правда?

— Если вспомнить начало 90-х годов, то экономика и политика у нас преобразовывались под лозунгами «эффективного собственника» и «политической конкуренции». Была проблема экономической застойности и была надежда, что рынок все расставит на свои места… И вдруг через двадцать лет после начала реформ заговорили о «тупиковом развитии» и о необходимости повышения производительности труда…

— Как будто ничего не изменилось, и реформы были бесполезны?

— Ну, да…

— Это как раз и есть прямолинейный, только экономический взгляд на реформы. Да, с одной стороны, социализм был демонтирован, потому что возникла проблема эффективности организации и, соответственно, производительности труда. Но сама эта проблема взаимосвязана с другими важными факторами. С традиционным наследством, перешедшим от Российской империи. Было несколько факторов, которые мешали «реальному социализму». Это община в деревне, большая семья, преступное сообщество, религиозные организации, национальные диаспоры, землячества… Эти дофеодальные организации социума, имеющие коммунистические черты, выгодны членам сообществ, позволяют существовать вне государственных отношений. Они связывают людей общей мифологией, традицией и одновременно включают внутренний экономический механизм и внутреннюю экономическую зависимость.

— В XIX веке русские социалисты Герцен, Бакунин, Лавров, Чернышевский в русской крестьянской общине видели основу для коммунизма. А вы хотите сказать, что именно общинные отношения социализму противоречили?

— Они противоречат и общественному машинному производству, и социализму, и рынку, и демократии, всему, что мы привыкли считать основой прогресса.

— То есть на Западе общинных объединений не было?

— Они были, но еще задолго до буржуазных революций начали «перемалываться» рынком. Там все было по-своему жестоко. И голод, и рассеяние деревень, и гибель национальностей, и бандитизм. И все это происходило в рамках развивающихся буржуазных отношений…

А Россия, вместе с ней Татарстан проскочили далеко вперед сначала, а потом столкнулись с тем, что есть нерешенные проблемы, которые препятствуют развитию. И уже в этой ситуации возникла необходимость возврата. Так что, как видите, эффективность, производительность, конечно же, были лозунгом рыночных реформ, но рынок не меняет ничего в одночасье, да еще легко и «бескровно». Сначала он должен перемолоть старые формы, только потом можно будет говорить о его влиянии на эффективность производства, на производительность труда.

— Но для очень большого числа людей рынок, капитализм связаны теперь с представлением о зависимости, с разрушением национального производства, с потерей общенародного богатства.

— Эти «минусы» неизбежны при возвратном движении общества. Да и в самом возвратном движении ничего хорошего нет. И проблема утраты экономической независимости действительно существует. Одно дело СССР, который для Запада был одной большой и сильной корпорацией, действующей на рынке, другое дело — нынешняя дробная экономика, которая каждым отдельным предприятием вынуждена встраиваться в уже существующий, уже поделенный рынок. И тут начинаются интересные процессы. Эти осколки древнего социума, общинные организации там, где они сильнее, создают что-то вроде «рессор», уменьшают социальную напряженность, дают шанс для постепенного, менее болезненного вхождения в рынок. Тут как раз в качестве примера можно говорить о Татарстане.

Вот берем основные позиции бюджета на 2013 год. Почти 70% расходов планируется направить на социальную сферу — на заработную плату, различные льготы, здравоохранение, культуру и спорт… Я цитирую по вашим средствам массовой информации. Где-то еще говорилось, что много социальных предложений вносилось депутатами от КПРФ, и эти предложения в основном приняты…

— Это, наверное, снижает конкурентоспособность татарстанской экономики? Особенно на фоне вступления России в ВТО.

— А это — другая сторона медали. Вы о ней не задумывались? Татарстан — одно из немногих регионов России, где в ходе рыночных реформ сохранены основные предприятия, обрабатывается вся плодородная земля. Опять же средняя зарплата — одна из самых высоких в России. И все это как раз происходит потому, что дофеодальные, традиционные формы отношений закрепляют не только далекое, но и недавнее прошлое, не только прогресс, но и регресс. Все, конечно, было бы хуже, если бы на каком-то этапе Татарстан отделился от Российской Федерации.

Что же касается конкурентоспособности, климата для инвестиций, то в развитых рыночных странах уже давно научились работать в таких регионах. Для инвесторов, для хозяев бизнеса не слишком важна какая-то общая производительность труда, «средняя по больнице» температура. Они прекрасно могут рассчитать эффективность для своего отдельного бизнеса, не связывая его с общими показателями, с нагрузкой, которую добавляют социальная сфера, высокие зарплаты российских топ-менеджеров, бюрократия. Если они находят тех, с кем можно договариваться, то они вкладывают свои деньги. В случае с Татарстаном те, с кем можно договариваться, — это люди и организации, близкие к правительству. Соответственно, и республика пока выглядит со стороны как единая корпорация.

— Вы хотите сказать, что у нас здесь по-прежнему «реальный социализм»?

— Нет, капитализм, но сохранивший специфику «реального социализма» дольше, чем другие регионы России.

— Стало быть, нам следует радоваться нашему положению и удерживать его как можно дольше?

— Я же не говорю сейчас оценочно — хорошо-плохо. Это категории другого разговора. Конечно, и в России в целом, и в Татарстане гораздо меньше возможностей для личной инициативы, для индивидуального бытия. И это очень чувствуют городские люди, которые так или иначе начали перечеркивать прежние связи гораздо раньше. Им-то и захотелось индивидуальной свободы, какого-то шанса для движения вне общего курса. И вот мы возвращаемся к тому, что стало толчком для процессов 90-х годов.

Еще в 60-е годы начали отмирать некоторые типы традиционного общества. Прежде всего, начала отмирать большая семья. Уже меньше стали воздействовать на поведение человека родственные отношения. Ну, где-то в России больше, где-то меньше. Но главным признаком стало уменьшение рождаемости. Дети перестали быть нужны как члены личной общины, как экономическая ячейка, как значимый образ большого очага с отцом-патриархом во главе.

На смену традиционной семье при «реальном социализме» пришла семья буржуазная. То есть семья из двух равных, экономически связанных людей стала больше ориентироваться на общественный успех и экономическое благосостояние. А традиционная большая семья, община, диаспора, преступная группа — эти формы встали на пути к индивидуальному успеху, к успеху буржуазной семьи. И это стало очевидным задолго до реформ 90-х годов.

Первыми на эти процессы среагировали технари-ученые. Они начали уезжать из страны. И я уверен, не столько за деньгами, сколько в надежде на индивидуальную свободу… А потом начался общий бунт городской России против своих еще слишком традиционных окраин. Этот бунт был не против «реального социализма», а против всех дофеодальных элементов, которые в определенный момент начали активно сращиваться с коммунистической властью. Пилить по живому не получилось, и власть пала вместе с системой, которую поддерживала.

— Получается, что и теперь велик шанс, что традиционные общины начнут сращиваться с новой буржуазной властью…

— Начали. Особенно в тех частях бывшего СССР, которые по объективным причинам медленнее расставались с традиционными формами. Но если мы говорим о Татарстане, то тут положение оригинальное. Есть общероссийская экономика, в которую Татарстан интегрирован, что создало в республике реально переходную экономику. Это дает шансы. И тут важно еще другое. Крепкая государственная власть препятствует экономической деятельности традиционных общин. Другими словами, какой бы эта власть ни была, она создает условия, она меняет правила игры, разрушая общинные связи, в том числе и преступные. Вот вспомните, когда в 90-е годы одна власть рушилась, а другая только возникала, кто диктовал экономические отношения? Преступные группы, диаспоры, семейные связи. То, с чем боролись, как раз и вышло на поверхность и оставило о себе память под названием «лихие девяностые».

— Какой же прогноз?

— Сохранив большую часть производственных и аграрных мощностей, Татарстан теперь должен использовать потенциал города, науки — прежде всего. Если сначала была необходимость сохранить, то теперь — приумножить. Рынок уже требовательно кричит об увеличении производительности труда. Но это ведь совсем не говорит о том, что люди должны совершать больше мышечных усилий или дольше работать, что необходима реорганизация. Сейчас положение таково, что любые попытки что-то починить, что-то улучшить могут снова привести к общинной власти, которая в Татарстане пока еще сильная…

У республики очень высокий потенциал в области науки. Ваши университеты, научные институты, крупные предприятия со своими конструкторскими бюро. Если руководство Татарстана будет понимать повышение производительности труда не механически, а как инновационное изменение производительных сил, тогда республику ожидает большое будущее. А развитый научный сектор, если он начнет сливаться с бизнесом, рано или поздно укрепит гражданское общество, которое и станет противовесом традиционному социуму. Вот тогда структурные изменения пройдут гораздо легче.

Главное — пройти по хребту и не свалиться ни вправо, ни влево…

Беседовал Андрей СЛОВЕСНОВ

ОСТАВЬТЕ КОММЕНТАРИЙ

Прокомментируйте
Пожалуйста, введите свое имя