Упанишада о запредельной писучести

0
35

По левушкиным подсчетам, такая норма вытягивалась на целых девять метров. И случись так, что однажды, пребывая в фазе уныния, задолжал Левушка своей многотиражке даже не одну, а целые три построчечные нормы. То есть уже не девять, а целых двадцать семь метров петита. И надвигалась планерка. Тягостно спохватясь, Левушка понял, что обречен на немедленное создание монументального очерка — хоть о фонарном столбе. Но добежать до ближайшего столба он не успел, поскольку наткнулся на вожака финишной бригады Славку Гарагана. Хлопцы его за хорошие горловые дотягивали рухлядь до товарного вида. Квартальный штурм был еще далеко. И вожак бесцельно слонялся по цеховым закоулкам, как местное привидение, маясь бездельем и похмельным синдромом. Идиотская восторженность интервьюера поразвлекла его. И он не без самодовольства ответил на все вопросы, предназначавшиеся фонарному столбу. Отжав мужика досуха, Левушка бросился, как почтовый голубь, к рабочему столу. И в один присест насобачил тошнотворно-помпезную бодягу во славу героики труда. Тютелька в тютельку двадцать семь метров! Новый человек во всем величии благородных своих черт словно шагнул с плаката в левушкину бодягу и обрел в ней имя, отчество и фамилию финишного чудилы.

Наутро Славка Гараган проснулся знаменитым. Как из рога изобилия посыпались на него знаки общественного признания. К нему на авралы стали сгонять легионы безвестных ландскнехтов его триумфа и сотворили феномен стахановского рекорда местного масштаба. От имени мужика бросались яркие кличи и выдвигались дерзкие инициативы. Он досрочно выполнял и перевыполнял планы и обязательства. Не успевали объявить дату очередного съезда, как он уже стоял на трудовой вахте, бодро идя ему навстречу. Наконец, и сам бронзовеющий любимец публики инициирован был в делегаты съезда. Запестрели в центральных газетах его портреты в компаниях с космонавтами, хоккеистами, светилами науки, мастерами искусств, прогрессивными представителями стран черного континента. На завод он вернулся героем.

Поначалу не знал покоя автор злополучной портянки от излияний благодарных чувств героя публикации. Из каждого угла навстречу ему выскакивал ошалевший от счастья мужик, спешивший поручкаться с невольным своим благодетелем и посмотреть ему преданным собачьим взглядом в светлые очи. От этого, быстро осточертевшего, обряда целования риз Левушке хотелось  почаще стирать ризы. Но по мере нарастания авторитета в руководящих кругах мужик скорректировал свое отношение к Левушке. Теперь предполагалось, что это он должен испытывать восторг, что не забыт столь выдающимся деятелем эпохи, который в этой жизни сделал себя сам. Явно чудило совало ему для целования уже свои ризы.

И, наконец, приехал из столичного толстого журнала мэтр отечественной очеркистики Спиридон Залихватский. Приехал воспевать образ нашего современника, простого и скромного человека труда. А такой был на заводе, ясное дело, один-единственный – конечно, левушкин чудак. Два служителя продажной музы — Левушка и Спиридон — сразу пошли на контакт, будто где-то когда-то встречались — бог весть где и когда. Они совершили восхитительное турне по заведениям пиворазливочной отрасли, где из санитарных соображений щедро дезинфицировали пенный напиток зубровкой. Никто из наших собеседников не смог бы воскресить в памяти кружевной маршрут своих перемещений. Клочковато всплывали в сознании толкотня электрички, петляние автобуса по зеленым курганам, мотание из стороны в сторону в дребезжащем трамвайчике и даже пересечение под звездами на медлительном пароме какой-то величественной водной глади. Робкие современники шарахались от двух разгоряченных исканиями типов и не подозревали, какое эти искания имеют значение для судеб их духовности.

— Творчество — это декалитры! — уверял Спиридон молодого коллегу. — Под этим углом зрения проблема диспаритета между реальностью и ее интерпретированным отражением в печати отходит на периферию сознания. А я уж не говорю о потрясающем приросте вашей писучести! Ерундовые двести строк, что сегодня вгоняют вас в депрессию, завтра будут вызывать снисходительную улыбку. Вы сможете один (!) заменить всех сотрудников вашей многотиражки. Да что там — трех таких многотиражек!

Левушка понимал, что становится обладателем сокровенного знания, что в словах его гуру звучит сама Истина. К теме, затронутой Спиридоном, он был морально и теоретически подготовлен. Страдая хронической формой гараганофобии, по ночам он не мог заснуть — в ужасе, что завтра напрягут писать о Славке Гарагане. Среди зыбкого болезненного забытья, полного кошмаров, он стонал, метался и порой вскакивал от привидевшейся картинки, как чертов бригадир-стахановец  дрючит его со съездовской трибуны за срыв пятилетнего плана по строкажу. «Какие, на хрен, сорок километров!!!» — орал Левушка на перепуганную жену. И, кое-как успокоившись, предпочитал остаток ночи до ухода на работу вообще не спать.

О возможностях человеческой природы в сфере писучести Левушка, без преувеличения, знал все. Любую печатную продукцию он легко пересчитывал в авторских листах — единице измерения объема текста, включающей в себя, как известно, сорок тысяч печатных знаков с пробелами. Он был твердо убежден, что не дает история письменности примеров, чтобы некто на регулярной основе собачил свыше полулиста в день. И пол-листа-то считалось пороговой величиной — даже у детективщиков. Поэтому он едва не протрезвел, не поверил своим ушам, чуть не лишился дара речи, когда услышал от Залихватского, что тот легко преодолевает этот барьер, превышая его вдвое!

— Как! Целый лист? — просипел Левушка остатками голоса. — Каждый день? Книжку за неделю?

Он обвел недоверчивым взглядом пространство общения. Может ли это быть правдой? Можно ли этому верить? Не разыгрывают ли его? Но нет, обстановка была вполне доверительная, исключающая всякие сомнения в правдивости беседующих. Время было детское — полтретьего ночи. Дело происходило на свалке, живописно сбегавшей к ласковой речной волне, где среди масляных пятен, автопокрышек и железобетонных артефактов страстным гимном любви гремел лягушачий концерт. Спиридон с Левушкой коротали время у костерка, на котором дружелюбная компания рыбаков варила уху из картошки с луком. Виртуозы пера участвовали в застолье на долевой основе. Их вступительный пай составляла трехлитровая банка экзотического народного напитка «Чалмур», прихваченного у бабы Дуси на соседнем хуторе. Выражаясь языком новейших времен, тот «Чалмур» отличался от конкурирующих брендов — «Чемергеса» и «Шмурдяка» — пикантностью карбидного послевкусия. Любопытно, что по мере приобщения к напитку, рыбаки проникались все более трепетным интересом к беседе двух узких специалистов. При  каждой реплике они дружно поворачивали головы в сторону говорящего, но их симпатии безоговорочно были отданы старшему. Едва Левушка выражал сомнение, как они тут же мягко увещевали его: «Ты слушай батю, пацан. Батя правильно говорит». И, обернувшись к Спиридону, заискивающе заступались за парня: «Молодой он еще, батя. Чего он в жизни видал!»

В этот торжественный час ночных звезд, в мистическом ансамбле стихий — воды, огня, свалки, лягушек, рыбаков и «Чалмура» — Учитель передал неофиту сокровенное знание — Упанишаду о запредельной писучести.

— Утром, — поведал мэтр, — ставлю перед собой на стол бутылку водки. Фиксирую объект пронзительным взглядом и проникаюсь двучленной медитативной формулой. Позитивная часть вызывает образ блаженства: «Если я до полуночи напишу авторский лист, выпью залпом эту бутылку». Негативная часть внушает трансцендентальный ужас: «Если я до полуночи НЕ напишу авторский лист, то пусть руки мои, не повинуясь рассудку, сами выбросят эту бутылку в окно!»

При этих словах от лиц рыбаков отхлынула вся кровь, а зрачки их расширились до размеров радужек. В этих зрачках стояла сжатая в одно мгновенье вечность, в течение которой жертвенный сосуд совершал свой выматывающий рыбачьи души полет к заплеванному тротуару. Осколки же навылет пробивали рыбачьи сердца. Что можно сказать по этому поводу? Эзотерический праксис выдерживают лишь твердые духом посвященные, но это гибельный путь для слабых профанов.

— Первый авторский лист пишу я, Левушка, густо: редактор должен понять, что не ошибся в выборе автора, что это необъятное лексическое богатство, эта стилистическая изощренность, эта глубина проникновения в тему, а главное — беззаветная преданность идеям, при которых ты вынужден топтать эту юдоль, — все это атрибуты исключительно только твоей уникальной творческой личности. И мысль о повышении гонорара должна казаться редактору все менее нереальной. Но будь осторожен! К концу первого листа он может заподозрить, что ты гений, а сам себе показаться какашкой. Поверь мне, это не улучшит его к тебе отношения. Поэтому второй авторский лист, в отличие от первого, я леплю всегда языком полудурка — безалаберно, алогично, как бог на душу положит, накатом, левой ногой .Пусть этот гад смягчится, поверит, что ты такая же какашка, как он, и тоже хочешь жить. Но не переусердствуй: к концу второго листа эта морда начнет смотреть на тебя свысока, себя возомнит гением. Поэтому осушаем в полночь бутыль, запускаем интуицию и третий лист пишем — как?

— Г-у-у-у-сто!!! — хором с Левушкой рявкнули рыбаки.

— Правильно! Такой слоеный пирог стряпаем до самого финала.

— Авторский лист в день! — восхищенно промолвил Левушка. — Да это сказка. Этого просто не может быть!

— А хуль такого, — сказали рыбаки. — Ты, малый, батю слушай. Батя знает. Правда, бать? В жизни, бляха-муха, еще не то бывает. Мы в этой речке сомов ловили…

Через день Левушка провожал мэтра в столицу. Тот направлялся домой, чтоб за недельку начирикать величественный труд о Славке Гарагане. Когда, попрощавшись, мэтр уже сел в такси и готовился захлопнуть дверцу, Левушка не удержался и задал терзавший его вопрос:

— Вы не находите возможным писать по два, по три авторских листа в день?

— Работать впрок, — ответил Залихватский, — нецелесообразно: можно проскочить момент изменения идей, которым следует быть пламенно верным. И запасы превратятся в макулатуру. А кроме того, — он наградил Левушку взглядом, проникшим прямо в его душу, — писать больше авторского листа в день не нужно — это чревато.

И больше Левушка ничего не услышал, потому что на площади у заводоуправления гремела задорная музыка, шло народное гулянье, а на праздничной сцене, сооруженной посреди площади, царил потрясающий массовостью охвата коллектив художественной самодеятельности. Престарелые артистические дарования, разрумянившиеся и удалые, в суррогатных одеждах крестьян позапрошлого века, плясали вприсядку, помахивали кокетливо платочками и голосисто выводили фольклорный шедевр современности:

Нам план выполнять не впервые,

Досрочно мы выполним план,

Ведь нас на дела трудовые

Ведет Ярослав Гараг-а-а-а-н!

Евгений Коблев

ОСТАВЬТЕ КОММЕНТАРИЙ

Прокомментируйте
Пожалуйста, введите свое имя