К ВЕРНОЙ ГИБЕЛИ, В ВЕРНУЮ ПРОПАСТЬ

0

Продолжение. Начало в №2 (июль 2021)

«Разменная касса правящего класса»

Андрей Козлов

 

Здесь работала настоящая машина по перекачке и «конвертации» средств — может даже выполнялась правительственная директива в условиях наступающего военного кризиса и возможного ухода в подполье.

Через две недели после приговора чекистам, ревтрибунал под председательством бывшего портного Бочкова, определил меру наказания участникам другого дела — о злоупотреблениях при размене денег в Казанском Отделении Народного (Государственного) банка.

Бухгалтер Мстиславский, служащие Куколевский, Данилов и другие регулярно приносили в кассу банка пакеты с «керенками» и совзнаками и обменивали их на кредитные билеты «романовского образца».

Никого эта механика не интересовала, пока к заведующему губфинотделом тов. Александру Сергеевичу Гордееву не явилась на приём, точнее — дачу показаний жена Мстиславского Евгения Петриченко. Она была раздосадована мужем-мздоимцем, погрязшим в разврате и пьянстве.

Явилась как к начальнику конкурирующего финансового ведомства. Народный банк имел прямое начальство в Москве в лице, к примеру, тов. Пятакова, который напрямую общался с Лениным и отдавал время от времени странные директивы, как то, перековать железные козырьки парадных жилых домов на монеты. И вообще желал избавить страну от денег.

Вряд ли Нарбанк давал отчёт местному «минфину» (губфинотделу) о своих кассовых операциях, хотя, и тот и другой были структурными единицами Наркомфина.
И ЧК, и губфинотдел желали полнее контролировать служащих Нарбанка. И кто-то, по всей видимости, подсказал или даже устроил визит гражданки Петриченко именно в губфинотдел.

Процесс быстро довели до суда. Публике, конечно, представили одни только подробности пьяных безобразий фигурантов, их измен, страданий близких. Выводов о широких махинациях и злоупотреблениях не делали. Но оба процесса в сознании жителей слились в одно целое.

Ясно было, что банк с его кассовыми оборотами и хранилищами — это вам не Сенной рынок, не Афанасьевский угол, не «биржа» спекулянтов у бывшего Волжско-Камского банка. Здесь работала целая отлаженная машина по перекачке средств, по их «конвертации» — возможно, даже выполнялась правительственная директива в условиях наступающего военного кризиса и планируемого ухода в подполье.

Никто не заикнулся о необходимости проверок ещё и шести бывших частных банков, ставших подразделениями Народного банка. А ведь кроме банков были ещё и общественные учреждения — сберкассы, общества взаимного кредита, агентские пункты банков, ссудо-сберегательные товарищества.

Потому и мелькали в судебных документах одни только ничтожные «комиссионные», полученные банковскими служащими — 200 тысяч, 100 тысяч… Но мельком. И никаких имён заказчиков не указывалось.

Куколевский, Данилов, Дан и Кук получили по 5 лет, но всего через полгода уже гуляли на свободе. Мстиславский и его подручный Гольдберг должны были отсидеть за решёткой по 15 лет, что было очень странно для «мелко-корыстного технического преступления». Они вообще были уверены, что их разве только понизят по службе, тем более и суд выпустил их под залог — в 25 и 15 тысяч. Они, по всей видимости, были просто переведены куда-то в «дальние края».

А вот управляющий Наконечный, назначенный в Казань лично Лениным, наказания не понёс вовсе, а в следующем году спокойно уехал на «историческую родину», в Польшу. Совершенно беспрепятственно и без последствий.

Заболел и на работу не явился

Раз запущенная машина долго не могла остановиться. В октябре комиссар Казарез при обыске на Вознесенской улице провёл операцию по нейтрализации группы спекулянтов кредитными билетами «романовского образца». Задержаны были Мовша, Могид, Шмуль, Фельдман, Елизавета Левина, Сергей Мигалёв и Андрей Гайдов.

Дежурный комиссар управления Акимов изъял 600 тысяч рублей у Гайдова и скрылся вместе с ними в неизвестном направлении. Пытаясь сгладить инцидент, следователь Бьёрквист и начальник оперштаба губЧК Лея доложили, что Акимов не сдал деньги в приходную кассу за поздним временем, почему и вынужден был захватить их на свою квартиру. Потом он сказался больным. Бьёрквисту пришлось несколько раз напомнить руководству губЧК о деньгах и только после этого начались розыски пропавшего. Ни его самого, ни денег обнаружить не удалось.

Московскому потребительскому обществу, чьи деньги собирался «конвертировать» Гайдов, в ЧК предложили списать их в убыток. Там, естественно, попросили справку, которая признала бы факт кражи.

Чекисты развели руками: есть факт таинственного исчезновения, но нет признаков кражи. Гайдов официально должен был прикупить в Казани кули с древесным углём и какие-то механизмы. Сколько таких технологических цепочек действовало в городе? Бог весть…

В апреле 1920 года на страницы газет попал скандал в Мало-Яушевском исполкоме, председатель которого, Андрей Самонов, проводил «конвертацию» «керенок» и «ленинок» из сумм чрезвычайного налога в билеты «николаевского образца».

Понятно, что эти операции осуществляли силами всего местного аппарата.
А госаппарат в это время тратил силы на сокращение недоимок, возникших ещё при старом режиме. Студенты, туристы занимали деньги в консульствах для возвращения в Россию до 1917 года, а советские чиновники требовали вернуть долг государству при «новом строе».

Граждане получали рассрочку уплаты пошлины за наследуемое имение, скажем, в 1916 году, а счёт с процентами за рассрочку им выставляли коммунисты, которые это самое имение и «отменили». И так далее, и тому подобное.

Острейшая пикировка между руководством Народного (государственного) банка и губфинотдела произошла по поводу долгов бывшего Общественного банка.

В ходе национализации и принятия его, выражаясь современным языком, на баланс Нарбанка, выяснилось, что он перегружен фактически нереализуемой дебиторской задолженностью. Город и его граждане должны были банку более 10 миллионов рублей. Недостаток капитала превышал 3 миллиона рублей. Самое досадное заключалось в том, что в Народном банке знали о положении дел, но не предприняли мер, чтобы перед национализацией обанкротить банк, переложить его долги на клиентов и вкладчиков. Знали об этом и в Управе, и в Совете, и в губфинотделе.

По удостоверению сведущих лиц

Все эти сюжеты развивались в контексте перманентной борьбы большевиков и эсеров — двух партий социалистического толка. Большевики, раз ступив на тропу войны с эсерами, уж более с неё не сходили. Хоть половина местной верхушки и принадлежала, ещё недавно, к этой славной партии народной свободы.
Эсерам в Казани не могли простить убийственной инициативы, поддержанной крестьянством — возложить развёрстку и сбор продналога на сами сельские общины, без участия продотрядов, составленных из большевистских элементов. Казанцы чуть было Крестьянский съезд не провели! Сам Ленин назвал их сепаратистами.

Их загнали в подполье, лидера организации Николая Пономарева застрелили на улице. А в газетах писали, что эсеры готовили покушение на чекиста Карлсона. Собирались прорыть туннель в Лядском саду от домика садовника до подвала «Набоковки», где помещалась ЧК, и взорвать здание. Говорили даже, что этот туннель уже и прорыли, но чекисты вовремя перестреляли заговорщиков.

Много толков вызвало сообщение о предотвращении ограбления Чистопольского отделения Народного банка — подготовленного теми же эсерами, намеревавшимися завладеть семью миллионами рублей.

Можно ли было верить всему этому? Памятуя о боевом прошлом эсеров, в это нельзя было не поверить. Сама «Кровавая Вера» — Вера Брауде, заместительница Лациса, занималась террором и экспроприациями, в 1907 году чуть не взорвала генерала Сандецкого.

Было бы странно, если бы и дела чекистов-финансистов не связывали с эсерами. Вспомнили эпизод, случившийся в марте 1917 года.

В кабинет начальника вокзала тогда явились вооружённые молодые люди
в студенческих тужурках, представившиеся милиционерами, и потребовали указать местоположение вагона, содержавшего сундуки на имя местного отделения Русско-Азиатского банка.

Своё требование прибывшие объяснили полученными секретными сведениями о готовящемся нападении громил и хищении банковских ценностей. Почтовые вагоны прибыли из Москвы третьего дня и доставили в Казань груз серебра и золота на громадную денежную сумму.

После переговоров вооружённый отряд, сопровождаемый помощником начальника вокзала, проследовал на грузовые пути. Там, под угрозой оружия, прибывшие потребовали снять пломбы на запорах и открыть замки на вагонах. Затолкали служащих вокзала и грузового склада в вагоны и вынесли стандартные полутораметровые ящики с ручками из каната к пролёткам, стоявшим у перрона. Через короткое время караульщики, поставленные к складам, услышали шум и крики, раздававшиеся в вагонах, и выпустили на свободу начальство. Телефонный звонок в управление судебно-уголовной милиции разъяснил, что на вокзал совершили налёт фальшивые милиционеры.

Примерно такие рассказы циркулировали в частной переписке. А в газетах сообщали о «неудавшейся экспроприации», предпринятой эсерами. Почему эсерами? В то время подняли голову и анархисты, которых придавили лишь в 1918 году. Имелись и «народные социалисты». Но подумали сразу на эсеров, у них была богатая боевая биография. Эсеры, однако, резко отрицали свою причастность.

Потом навалились другие события и происшествие забылось. А после эпопеи с «золотым запасом» происшествие это стало в ряд других экспроприаций и пропаж.
1920 год оказался ещё и покруче грозного 1919 года. Нарбанк стал отделом Наркомфина, кредитование исчезло, уступив место «сметному финансированию», властвовал натурообмен, коррупция приобрела всеобщий характер. Парадокс: официально банки и кредит в стране были ликвидированы, но и деньги обращались, и процент за их использование взимался.

«А теперь за эти знаки ты не купишь и собаки»

Главная газета губернии «Знамя труда» в конце лета поместила на своих страницах зарисовку «На Волге». Местное партийное начальство решило отдохнуть «на природе» под предлогом выезда к сплавщикам. Его сопровождали редактор Бахметьев и фотокорреспондент.

Идея состояла в том, чтобы изобразить эту экспедицию, как рейд на передний край борьбы со спекулянтами, которые проникали через жёсткое сито распределительной системы, продразвёрстки и заградительных отрядов.

Картина получилась впечатляющей. Волга в зарисовке с натуры превратилась в столбовую дорогу, по которой шастали целые караваны спекулянтов и бандитов. Главной валютой экономики «военного коммунизма» выступала соль.
Катера причаливали к сёлам, дебаркадерам и местные жители посвящали начальников в секреты добывания жизнеприпасов.

В чувашском селе недоумевали: с любой баржи и парохода речники продают соль по 20 тысяч за пуд, а сами берут её в Усолье по 500 рублей, от заградотрядов откупаются натурой. Продовольственный комиссар товарищ Мороз кивал головой и переадресовывал упрёки стоявшему рядом главе потребкооперации товарищу Шляпникову.

Мука-крупчатка поступала из Астрахани, где за неё брали 8 тысяч, за ржаную муку — 4 тысячи. В Казани спекулянты с пароходов сбывали товар втрое-вчетверо дороже.
Самый нелепый запрет — возить яблоки-«антоновку» через реку, обходили и вовсе играючи. Заградители пускали целые караваны лодок, скидывавшихся в складчину по 20 тысяч.

Чтобы придать спекуляции черты стихийного чудища, редактор особо выделил самогоноварение. Пять пудов зерна изводит каждая семья на эту «горилку», которая лишает губернию 200 тысяч пудов. Недоработки местных властей и ЧК просто бросались в глаза. Как тут не быть пьянству, взяткам, мордобою и смертоубийствам?
Не говорили только, что сама государственная система создавала почву для злоупотреблений.

Поле для взяток было огромным. В частной переписке, дошедшей до нашего времени, один деятель откровенно рассуждал:
«Весь северо-восток губернии залит керосином.
Северо-запад — в мыле. Запад — в соли».

Горожане передавали наставление одного из начальников личному составу ЧК: «Воруйте — но не сотнями пудов!» Спекулянты шутили: если бы начальство не воровало и не продавало ворованное нам, а мы — казанцам, то город вымер бы с голоду.

Бюджеты потеряли всякий смысл

Отчёт губфинотдела, сделанный специалистами старого земского финотдела, начат был «за упокой»: «Расходов, самых необходимых, насчитали на 92 миллиона рублей, доходов со сборов, которые ранее именовались земскими, рассчитывали получить только 3 миллиона».

Квартирный, транспортный и прочие местные сборы после муниципализации и социализации в расчёт брать не приходилось. Три тысячи торговцев были обложены со всех сторон, промышленность лежала на боку. Оставалось просить в долг у Наркомфина 60 миллионов. Но как они могли заткнуть растущие дефициты?
Доклад, однако, дышал оптимизмом. Деньги? Да они всё равно станут мусором при такой инфляции. Главное — натуральный налог в деревне наладить! Это был канун великого голода.

«Строить предположения, что такие дефициты, да ещё и быстро увеличивающиеся, могут привести Советскую Россию к финансовому краху, то есть к полному обесцениванию рубля, было бы совершенно безосновательно. Советская власть сумеет с успехом, до полного обесценивания рубля, закончить переустройство республики, то есть денежные бюджеты потеряют всякий смысл».

Печальный итог этой политики известен.

 

ОСТАВЬТЕ КОММЕНТАРИЙ

Прокомментируйте
Пожалуйста, введите свое имя