К ВЕРНОЙ ГИБЕЛИ, В ВЕРНУЮ ПРОПАСТЬ

0

«И вот я спекулянтка, жена комиссара…»

У нас нынче вековой юбилей страшного события — голода 1921 года.
Про него правильно говорят, как про рукотворное деяние, вызванное
разверсткой, не обеспеченной финансовой поддержкой. Но забывают указать на сознательное уничтожение большевиками средств к спасению от бедствия.

Что интересно: если недороды хлебов еще в последнее десятилетие XIX века носили черты библейского несчастья, то уже в 1911 году вся страна и Казанская губерния, в частности, сравнительно спокойно преодолели последствия жестокого неурожая.
Их сгладила созданная к тому времени система поземельных банков, кредитной
кооперации, ссудо-сберегательных товариществ, централизованного и земского
«мелкого кредита», «продовольственного капитала», общественных земских работ.

Вождь уточнял: к обузданию буржуазии. Голод 1921 года страна, то есть
её деревня, пережила тяжело именно потому, что была разрушена критически
важная часть инфраструктуры — финансовая. «Национализированный» город
просто подключали к распределителям, но мелкобуржуазное село нуждалось
в буржуазных институтах, которые были уничтожены.

Три года расхищались капиталы, разорялись предприятия, уничтожалось благосостояние граждан. Коррупция приняла гигантские размеры, и её не могли укротить даже самые крутые меры. Скандалы, обыски, судебные процессы сопровождали эти годы.

Неподдельная подделка

1 июня 1919 года в Казани, у бывшего трактира «Ямки», где в царское время
дельцы «чёрной биржи» обмывали свои сделки, произошёл случай, ставший причиной анекдотического разбирательства. Два субъекта обменялись некими запакованными предметами и разошлись в противоположных направлениях. Один серьёзный,
интеллигентный уселся закусить в ближней пирожковой, другой сел в трамвайный
вагон, шедший в сторону Рыбнорядской.

На следующий день первого гражданина, известного ещё царской полиции искателя брачных выгод Григория Леонтьева, представлявшегося также Терлецким, Рудницким и другими звучными именами, милиционеры отыскали в бильярдной сада «Рабочий отдых» — бывший «Эрмитаж» — и препроводили в «Лихачёвский дом» на Новокомиссариатской, где располагался уголовный розыск. Там сотрудники потребовали объяснить обман, жертвой которого стал некий латыш-пекарь с Суконной слободы. Тот утверждал, что вступил в сделку с Леонтьевым, обещавшим купюры «романовского образца» взамен «керенок» и «ленинок» по текущему курсу — но обманул, мерзавец, всучил резаную бумагу в пачке, прикрытой с лица и исподу двумя рублёвыми купюрами.

Джентльмен из бильярдной развёл руками: всё было сделано по договорённости, из рук в руки!

И вообще, кто говорил о размене денег? Речь шла о покупке определённого товара, вещи, хотя бы и в виде муляжа пачки денег. Зачем муляж латышу? Бог весть! Было ясно, как день, что один жулик надул другого, но что было делать?

Сбыта фальшивых денег здесь не было. Те кредитки, которые сунули поверх пачки
резаной бумаги, были настоящими. Даже новые народные суды, даже революционные трибуналы не могли вынести вердикт. «Революционное правосознание» негодовало на аферы, но разводило руками. «Руководящие начала по уголовному праву» от 1919-го года были весьма либеральны к преступникам. К тому же, судьи ссылались
на то, что ещё Правительствующий Сенат Российской империи постановил: обман,
совершённый при проведении запрещённой законом сделки, в уголовном порядке
не преследуется. Покупка фальшивых денег была законом запрещена, а, в ходе такой покупки, было нельзя. Совсем иное дело — обман при законной сделке. Но его следовало доказать в суде.

Ещё декретом СНК РСФСР от 20 июля 1918 г. на местные народные суды возлагалось рассмотрение всех гражданских дел ценою до 10 тыс. рублей. Но кто стал бы заявлять подобный иск в 19-м году, когда страна была, что называется, «в кольце фронтов»? Самим фактом такой претензии можно было навлечь на свою голову преследования.

Тем более, что в то время допускалось участие в процессе любого присутствующего в зале суда — на стороне ли обвинения, на стороне ли защиты.

Разумеется, угрозыск предпочёл добыть другие факты, которые могли определить состав преступления, даже иного.

Разузнали, что пекарь собирался выехать домой на историческую родину, устроили обыск, который принёс хороший результат — и золото, и камни, и чемодан с царскими кредитками. Семь миллионов рублей в купюрах «романовского образца» разного достоинства. Можно было взять хорошее отступное и оформить победный отчёт о разорённом гнезде спекулянтов.

Экспертиза денежных знаков удивила. «Николаевские» деньги после реформы 1895 года выпускались Государственным банком империи при четырёх управляющих — Плеске, Тимашёве, Коншине, Шипове. Факсимиле их подписей стояли на всех
банкнотах, выпущенных в период их руководства ведомством. И факсимиле подписей кассиров, служивших под их началом. И, скажем, на «шиповской» купюре не могло стоять факсимиле подписи кассира Метца. А «шиповские» рубли, к примеру, преобладали среди тех банкнот, которые были в обороте к 1918 году — и логично предположить, в 1919 году. Однако обнаружилось, что среди «целковых» пекаря были
и «письма Метца». В значительном числе.

Неприятная картина вырисовывалась и по другим номиналам. Было, правда, мнение, что это всё последствия недавней войны, немцы и австрияки наделали тогда много фальшивок на 500 и 100 рублей. Заикнулся кто-то о местных достопримечательностях. Но в Казани ловких гравёров не было, в Козьей Слободе некий Китаев отливал монетки, тем же занималась Маша Зудилова с Суконки. Их продукция хорошо шла только на «ярманках» среди полупьяных мужиков. Кредитки же широко ходили в иных местах.

Заключение о масштабах оборота фальшивых денег могли сделать только в Народном банке (Госбанке), именно там знали, когда, в каком размере, из каких источников проводилось «подкрепление» оборота наличными и суррогатами, сколько денег приходило в губернию и уходило из неё.

Деньги «романовского образца» печатались наряду с «ленинками» по распоряжению правительства, с монетных же дворов проникали и подделки. Дело, раскопанное угрозыском, было политическое, подрывающее государственный кредит.

Требовалось установить вовлечённость банковских работников в этот оборот. Шесть коммерческих банков Казани только-только закончили процесс слияния с казанским Отделением Нарбанка, слили, так сказать, свои кассы.

Однако, всё застопорилось. Ещё в первых числах июня, как выяснилось, в Казань приезжал Калинин с супругой для проверки жалоб, поступивших в Москву, после чего и было принято решение разогнать местную ЧК.

Готовился обширный процесс по разгрому казанской ЧК, уличённой в многочисленных преступлениях, в частности — в громадных взятках. И обвинение в соучастии в сбыте фальшивых денежных средств могло стать убедительным доводом обвинительного заключения.

Но даже на подступы уголовных сыщиков, видимо, не пустили. Делом занялись московские чекисты, взявшие под арест и местных коллег, и тех банкиров, которые
могли дать ответы.

Тем более, что события сильно ускорились ввиду отстрела остававшихся на воле левых эсеров, волнений в татарском полку, расквартированном в «Осокинских казармах». Недельный бунт против отправки на фронт заставил провести
процесс против верхушки ЧК уже в июле-августе 1919 года.

За невзнос — в нос!
Недолго Клавочку спец любил,
В Губподвал бедняга угодил.
Влюбившись в Клавочку,
Шлёт ей булавочку,
Муку и мясо тащит в дом,
На Клаву тратится,
Под горку катится,
Готов за Клавочку
Отдать Губпродком.

Председатель трибунала повадился «ходить в гости» к некоей Ольге Афанасьевой. Там бывали многие ответственные работники трибунала и ЧК и, несомненно, это был притон под прикрытием. Этот Устьянцев, вчерашний молодой столяр, не устоял перед чарами прелестницы, стал её послушной марионеткой. Сошлась Ольга и с товарищем постарше, тоже из токарей — заведующим секретным отделом губЧК латышом Эдуардом Лапенлауском.

Ей выправили соответствующее удостоверение секретной сотрудницы, и она, якобы, по своей инициативе, совершала вояж и по тюрьмам и устраивала за взятки освобождения состоятельных арестантов. Можно предположить, что вскоре возник целый конвейер. Сначала чекисты разведывали тех, у кого даже после реквизиций было чем поживиться, потом под предлогом, скажем, «невнесения чрезвычайного налога на буржуазию», сажали человека за решётку, запугивали до крайней степени и, наконец, после визита товарища Афанасьевой выпускали за ворота.

Безобразия в казанской губЧК и ревтрибунале, даже в изложении
советского судебного официоза, выглядели фарсом.

Подле Устьянцева вертелась и бывшая супруга кожевенного фабриканта Адольфа
Гольдберга — у неё был свой, особо узкий круг клиентов. Она и на суде держалась
особняком, выделяла себя из общего хора «натуральной народной дикцией», искусно
выстроенным образом «пострадавшей».

Судили 9 человек. Сколько на деле было замешано в эту историю — неизвестно. Были ещё и просто садисты и грабители вроде Лапшина, шагнувшего из карманников в «главного по реквизициям». Он, как тогда говорили, лично ограбил дом маркиза Паулуччи и потом одаривал девиц сувенирами и безделушками. Сельский писарь Гаев заведывал в Мамадыше местной ЧК и расстреливал граждан даже за требование вернуть долг, за детские обиды.

Также в историю была вовлечена и жена председателя губЧК Карла Карлсона — Мария Кангер. Муж попытался заступиться за неё, но был живо перемещён из Казани под ручательство Дзержинского. В городе ходили слухи, что у «карлсонши» только денег при обыске нашли 27 миллионов — золотом!

Михаил Янышев, председатель ревтрибунала из Москвы, командированный
на этот процесс, приговорил было Лапенлауска и Афанасьеву к расстрелу, Устьянцева — к 20 годам, но казанцы спустя две недели после приговора с изумлением наблюдали «осуждённых к заключению» и даже к расстрелу свободно передвигающимися по улицам города. А после очередной амнистии по случаю годовщины революции стало известно, что наказание Лапенлауску и Афанасьевой смягчили до 5 лет, а продержали за решёткой и вовсе год — в психбольнице, и под ручательство заместителя Дзержинского Петерса выпустили на свободу. Кангер по случаю беременности
оказалась и вовсе неподсудна. Владимир Петрович Устьянцев и прочие действующие
лица тоже были в обиде на родную власть.

В памяти современников осталось много живописных картин пьяного разгула со стрельбой и безобразиями. Казанцы с памятью на театральные постановки
вспоминали звезду российского театра «тетюшинца» Веню Казанского — его театр ужасов «Grand Guignol».

Следователь Казем-Бек, аптекарша Гриневич, певица Гера Ванани, комиссар
Пригожин, комендант Соколов, «военсанздрав» Голанд, коммерсант Ципоркин,
фабрикант Михайлов, сотрудники трибунала Пекин, Долгушин… Все они прошли
«по касательной».

И нигде не высветилась цифра «награбленного изъятого конфискованного». Выходило, что должностные лица изменяли своим обязанностям за одно только «угощение».

«Канва процесса чекистов, — писали тогда газеты, — это стремление умирающей буржуазии спастись от разорения». Публика переиначивала: «Чекисты набивают карманы перед тем, как удрать». Деникин уже стоял у ворот Киева, готовил поход на Москву. Большевики планировали уйти в подполье, зарывали клады с «романовскими кредитками» и фальшивыми документами.

 

Андрей Козлов

 

ОСТАВЬТЕ КОММЕНТАРИЙ

Прокомментируйте
Пожалуйста, введите свое имя