Гала — ты вечный праздник

0

Когда Казань и ее культурно-административная верхушка в последний раз вспоминали о своей, так сказать, сопричастности мировому культурному процессу, святыням, идолам и пр.? Ответ вроде бы очевиден: фестивали-конкурсы-концерты идут по графику минкульта. Сравнительно недавно выставка литографий Дали как бы рассказала нам — в том числе и скандальной дискуссией на тему подлинности-оригинальности работ — о старинной нашей художественной силе. Как же! Подругой великого сюрреалиста, почти основательницей великого художественного движения была землячка, соплеменница, ученица местной Ксенинской гимназии Елена Дьяконова. Знаменитая Гала! Гала-концерт сюрреализма Европы и всего мира.

О ней, конечно, писали местные деятели. Знали искусствоведы. Даже разведали, в каком доме прошли ее детство и отрочество. Но если на Сальвадора в советские времена пальцем гадливо показывали: «пакостник!», — то и жене его доставалось. Поводы к тому она давала как никто другой — даже на Западе: алчная, развратная… Перемены в СССР открыли дорогу благостному елею. Про Елену-Галу начали писать: муза! Открывательница великого таланта! Мать родная творческому человеку. «Самое таинственное и загадочное, самое волнующее и непостижимое — вот что такое русская муза художника ХХ столетия — Гала Дьяконова Сальвадора Дали». Отвратительные подробности и характера, и биографии старались не вспоминать. Между тем и ругань, и славословия выглядят одинаково неуместно. Сильные пороки были продолжением огромных достоинств. Такие натуры очень хороши для мощных экранизаций. Беда в том, что у нас на них не решаются. Не просвещают публику. И что народ знает про Шаляпина, про Нуриева, про десятки и сотни других европейски известных персонажей? Содержание газетных панегириков: наша гордость, наша слава…

Гала и Сальвадор… Эта тема лучше всего решилась бы в условно-эстетической манере балета, с Плисецкой в главной роли. Танцевала же она когда-то в сравнительно пожилые годы г-жу Полозову из «Вешних вод» Тургенева, да и «Лебедя» Сен-Санса как никто другой изображала. А это образы с большим сексуально-драматическим накалом. Плохо, однако, что наши киносценаристы, постановщики фильмов органически не видят органичности такой судьбы, как судьба Дьяконовой: из казанских гимназисток — во владетельные особы испанского замка ХI века. А ведь «глобалов», выражаясь нынешним языком, в России начала ХХ века было много. Впрочем, и про Нуриева нет приличного кинопроизведения. Все-таки, как ни крути, подтекст нашего сознания остается просоветским. Между ними и нами дистанция.

У нас тогда образованные люди не только «задыхались от пошлости» какого-нибудь мещанского быта, не только рукоплескали речам Сатина в пьесе «На дне», но и регулярно навещали  достопримечательности Европы, говорили на языках культурных наций и вообще сравнительно просто совершали неведомые нам жизненные кульбиты.
Елена, родившаяся в Казани в 1894 году, к разряду счастливых детей не принадлежала. Отец, небогатый чиновник Иван Дьяконов, как-то странно сгинул не то в Москве, не то на золотых рудниках Сибири. Вроде бы за удачей погнался, но есть предположение, что попросту сбежал от жены, спутавшейся с адвокатом Гомбергом. Елена, как считают некоторые знатоки, явственно походила на юриста, который стал вторым мужем матери и вывез семейство в Первопрестольную. Училась девочка превосходно, дружила с сестрами Цветаевыми, которых восхищала ее горделивая повадка (бедных людей) и своеобразная привлекательность — этакая интеллектуальная лань с ресницами, куда можно было положить две спички. Можно сказать, что после семейной драмы, которая вызвала у нее что-то вроде психического расстройства, красивая мебель красного дерева, шкафы с дорогими книгами в доме профессора Цветаева повлияли на развитие этого существа во второй раз. Трудно в отрочестве, с умом и самомнением жить без средств, в стареньком гимназическом платьице! Сама Марина, юная поэтесса, заставляла думать о каком-то ином мире, куда непременно надо попасть. Между прочим, когда Гала жила потом, бросив семью и дочь, с Сальвадором Дали в каком-то курортном местечке на гроши, она восхищала испанца умением прятать нищету. Пригодились уроки юности.

В Европе она оказалась потому, что врачи нашли у нее туберкулез. Тогда русские люди часто ездили в Европу по такому поводу. На деньги, собранные по копейке, Елена уехала в Давос. Там она в первый раз и повернула колесо судьбы в свою сторону. Паренек из Парижа Ежен Гриндель, сын богатых родителей, был приворожен интересной иностранкой. По сути, из стишков, которые он ей кропал, и вырос потом будущий знаменитый поэт Поль Элюар. Она настолько была созвучна его внутреннему миру поэта, так горячо поддерживала его своими письмами по завершении лечения, в армейскую службу Ежена, что даже категорический запрет богатого папаши не возымел действия, и в 1916 году Елена по приглашению Элюара выехала в Европу.
Рассказывать про то, чем был художественный Париж в те годы, можно бесконечно. Одних дадаистов, с которыми поначалу водился поэт Элюар, а вместе с ним и его молодая жена, хватило бы на многие книги. Со всей Европы, из Америки сползались сюда ушибленные войной и революцией люди, какие-то жуткие провинциалы, чтобы делать себе имя, просто доказывать свою политическую, финансовую, художественную самостоятельность. Жизнь была сущим праздником. Поль располагал деньгами родителей и не жалел их на супругу. Одно плохо: она часто оставалась одна — муж был популярен, да и вообще обладал свободными взглядами на жизнь. Любил показывать карточки обнаженной супруги друзьям, поэтам-собутыльникам. Гала относилась к этому отлично — была в душе эксгибиционистка. (В старости Элюар утешался этими картинками.) Раз познакомил ее со своим знакомцем из Германии художником Эрнстом, в результате чего в Париж вернулись уже втроем — в одну квартиру. Потом пошло и вовсе несусветное: Елена — Гала, как переиначил другое (мамино) ее русское имя Галина француз, стала «музой» очень и очень многих поэтов и художников. Она за всеми светскими делами не уставала читать книжки, развиваться. С ней художники говорили на равных. Она как-то исподволь стала играть своеобразные роли: и задушевного друга, и утешительницы, и умной собеседницы, и гостеприимной хозяйки, и — любовницы. Да еще и сводить нужных людей умела! Даже говорить стали: если ты побывал в постели Гала, то успех обеспечен!
Понятно, что рамки такой жизни — пусть и очень свободной, интересной и сытой — стали со временем Гала тесны. Она разменяла четвертый десяток. Элюар, хоть и знаменитый человек, зарабатывал своими стихами немного. Деньги его папаши могли иссякнуть. А Гала была в душе импрессарио! Ей захотелось самой как-то устроить свои дела — в виду надвигающегося увядания. Молодой Дали был таким — вроде глины, из которой можно было что-то слепить по своему вкусу. И был, как она угадала, незауряден, по крайней мере как человек. Хотя не такой уж телок он был: к этому сроку у него уже были «пробно-исследовательские отношения» с сестрой Анной Марией и поэтом Лоркой, от которых он едва избавился.
Потом она вспомнит: «Поль словно нарочно толкал меня в его объятия…» — это о Сальвадоре Дали, которому было тогда лет 25. Очень много рассказывал о его творчестве, о замечательных причудах. Помогли и «терпкие ароматы эвкалипта» в местечке, где жил художник, и жаркое лето, и море. Она поначалу просто преследовала Сальвадора, который, по сути, женщин и не знал, заикался, хихикал в ее присутствии. И когда Гала совсем приперла к стенке молодого человека, и он спросил, чего ей надо от него, она выдохнула страстно: «Убей меня!». Он же мечтал как-нибудь незаметно столкнуть ее со скалы. Эти страсти весьма обычны в курортных местах. Необычным в данном случае было то, что она бросила свое развеселое сытое житье с состоятельным Элюаром, бросила маленькую дочь и поселилась у Сальвадора. Верно, чутье подсказывало ей: пора обновляться.
Все, конечно, свершилось не так скоро. И не просто. В первую встречу, за ужином, Гала прямо сказала Сальвадору Дали, что ей отвратительна его «лакированная прическа» — под танцоров аргентинского танго. Он, свою очередь, развивал этот диалог. Перед утренней встречей с Элюарами на пляже вывернул наизнанку плавки и решил намазаться замечательным кремом, сваренным из помета козла, рыбьего клея и лавандового масла. Однако во время натирания случайно увидел из окна Гала и смалодушничал — смыл «козлиный дух». Потом она и вовсе загнала его в угол аккуратно сформулированным вопросом о смысле картины «Мрачная игра», в центре которой были трусы, испачканные экскрементами — не психопат ли автор? В ответ вырвалось что-то вроде: «Клянусь, я не копрофаг!»
Да и переехала Гала к Дали совсем не сразу. После долгого размышления. Женщина она была образованная, со знанием художественной жизни, практической сметкой.
Потом ее страсть к молодым любовникам повернет дело так, что в положении Элюара окажется сам Дали. Она и в семьдесят с лишним, после того как вытребует у художника в собственность замок, будет ненасытна. Станет объектом многочисленных альфонсов и жиголо, нещадно обиравших богатую старуху. Но, как Элюар, Дали будет по-прежнему восхищаться своей Галой. А та будет уже ко всему равнодушна — кроме денег Дали.
Почему же не распадался этот союз, в котором было так много бытовой неверности? Он был очень многослойным. Скажем, спрашивает Дали свою музу: не может ли она составить ему список «исторических яблок». Та мгновенно понимает, о чем идет речь, и тут же начинает декламировать: яблоко первородного греха Евы, анатомическое Адамово яблоко, эстетическое яблоко суда Париса, аффективное яблоко Вильгельма Телля, гравитационное — Ньютона, «структурное» — Сезанна. Точный, сильный ум.
Леда, Градива, Пенелопа — кем только не была для Сальвадора Дали его жена. Он рисовал ее несчетно, и она стала самой знаменитой моделью после Венеры Милосской. После обеда она рвала договора, которые он подписывал ввиду хорошего настроения утром. Когда картины не продавались, она подталкивала его к дизайнерству. Когда художник рассорился с остальными сюрреалистами и был как бы вытолкнут за их круг, Гала настояла на том, чтобы уехать в Америку, где начался сюрреалистический фурор. Она просто учуяла это. Там пошли и выставки, и балы, и сотрудничество с Диснеем. Она очень жестко и умело боролась за каждый доллар. И вокруг ее имени в прессе стоял вой: развратница, мотовка, Гобсек в юбке. Но это только прибавляло ей и мужу паблисити, денег. Между прочим, банковский счет у супругов был общий. Все, что вызывало истерики у протестантской Америки, среди широких масс пользовалось небывалым спросом: разложившиеся трупы, лебеди, мадонны, колотые яйца, мастурбирующие кузнечики, фантасмагорические часы… К идеологии как таковой супруги относились совершенно как к декоративному элементу человеческой драмы, разворачивающейся в плоскости учения Фрейда. Скажем, могли выставить «Пятьдесят абстрактных образов, которые при разглядывании с расстояния в два ярда превращаются в трех Лениных, переодетых китайцем, а с расстояния в шесть ярдов выглядят, как голова тигра». Или представить Гитлера женоподобным, с какой-то особенной кожаной бретелькой лифчика… В убеждении, что фюрер такой вот трансвестит, помешанный на истеричной жестокости, пребывал не только Дали — советские куплетисты времен войны тоже выставляли его в женском одеянии. И все это устраивала Гала.

Интерес друг к другу угас у них где-то в конце 60-х годов. Он совершенно перепутал свою художническую игру в эксцентричность и жизнь. Нанимал на ночь целые дворцы, наполняя их карликами и трансвеститами, посещал вереницы гулянок, устроенных им самим же, в качестве гостя. Она носила парики, затаскивала в постель всякого, кто попадался на пути. Даже местные рыбаки, завидев ее, прятались за домами. Однако когда в 1982 году Гала сломала случайно шейку бедра и умерла, Дали совершил ради нее почти преступление. Он нарушил закон 1940 года, когда свирепствовала эпидемия чумы, и перевез покойницу к себе в имение без разрешения властей, посадив завернутое в красный плед тело на заднее сиденье — как спящую. Потом положил ее в гроб со стеклянной крышкой и поставил его в склепе, перед которым стояли гипсовые лошадиные головы, человеческий торс и скульптура жирафа. Себя он приказал выставить в этом же склепе забальзамированным — на манер экспоната выставки.
Любила ли она свою историческую родину? Вопрос закрытый. Русские дневники, которые она вела всю жизнь, исчезли неведомо куда. Переписка с мужьями или сожжена, или пропала. Явного интереса к социалистической нови она не выказывала, но в спальне хранила копию иконки Казанской Божией Матери.

Иван АНДРЕЕВ

ОСТАВЬТЕ КОММЕНТАРИЙ

Прокомментируйте
Пожалуйста, введите свое имя