Консул, масон, пианистка

0

 

 

Ирину Аитову, «Ирен Аитофф», французы наградили летучим прозвищем la grande Mademoiselle. Так когда-то прозвали кузину короля Людовика XIV, Анну-Марию Луизу Орлеанскую, герцогиню Монпансье, незамужнюю, но очень активную участницу «Фронды», гражданской войны XVII века, с порога отметавшую предложения руки и сердца европейских принцев крови и требовавшую от августейшего братца признания за ней права на мезальянс. Так сказать, определили масштаб личности «девицы».

 

«Ирен Аитофф», более 70 лет выступавшая аккомпаниатором и репетитором исполнителей и коллективов, прославилась тем, что ассистировала Герберту фон Карояну, Жан-Клоду Казадезюсу, Джорджо Стрелеру, Джорджу Шолти, которые ставили на самых знаменитых сценах Европы оперные спектакли. Она знала наизусть все партии многих шедевров и была незаменимой помощницей мэтров. Они знали ей цену. Когда Клод Делуш, отдавший много сил популяризации во Франции и Европе классического русского балета, его звезд Плисецкой, Васильева, Максимовой, снял документальный фильм «Irène Aïtoff, la grande Mademoiselle», маленькая седая женщина обрела должную известность в стране и мире, получила заслуженное признание, которым и пользовалась до самой кончины, последовавшей совсем недавно — в 2006 году. Включена она и в списки самых знаменитых татар мира.

 

Ее единокровному брату Владимиру Аитову (Этофф) повезло несколько меньше. В справочниках он значится главным образом как французский регбист, член сборной Франции, обыгравшей немцев в финале Олимпиады 1900 года. Что довольно странно для человека, не написавшего в мемуарах ни странички о своем героическом спортивном прошлом, зато четыре десятилетия бывшего на виду в русской эмигрантской общине Парижа, именно — масонском сообществе, международные связи которого простирались по всему миру. «Досточтимый» мастер высокой степени Посвящения, 33-го градуса, господин Казначей — так его называли.

 

А вот отец Владимира и Ирины — тот вошел во все анналы революционной истории, в мемуары главных народовольцев и даже в историю русской дипломатии. Очень своеобразный и заметный был человек. Дауд, Давид Аитов, родился в исконной мусульманской татарской семье. Отец его, дворянин и офицер, выполнял важные поручения правительства в киргизской степи, предупреждал осложнения в отношениях кочевников и администрации. И направил обоих своих сыновей, Дауда и Ильяса, по военной стезе. Юноши закончили курс военной гимназии и поступили в военные училища. Дауд-Давид какое-то время проучился в Михайловском артиллерийском. Там попал под влияние знаменитого впоследствии Степняка-Кравчинского, вступил в «кружок артиллеристов». С этого началась очень своеобразная биография этого человека.

 

«Богочеловеки»

 

В столичном Петербурге существовала в конце 60-х гг. XIX века группа молодых людей, называвших себя чайковцами. «Не марксисты, не славянофилы, а самодельный, на русской почве выросший, рыцарский орден», — вспоминал их лидер Николай Чайковский. Назначение ордена было вполне классическим: «открыть народу какую-то правду и тем произвести социальное чудо». Всякое чудо, а особенно социальное, имеет перед собой культурные образцы, которым и следует. Сначала группа стала известна полицейским агентам под названием «книжного кружка». Среди книг, которые вместе читали молодые люди, ища в них нужную народу «правду», были Вольтер и Маркс, Чернышевский и Щапов. В чтении принимали участие цареубийца Софья Перовская, «отец анархии» князь Петр Кропоткин и другие будущие лидеры. Чтобы произвести чудо, нужны, однако, более действенные приемы работы над собой.

 

Между тем члены «книжного кружка» поселились в 1871 году утопической коммуной под Питером, на Охте. Их было 12 мужчин и 5 женщин. Жили люди разного пола порознь, но женщины одевались в мужскую одежду и вместе с мужчинами занимались гимнастикой. Эксперименты шли и в других областях жизни. Например, студенты жарили и ели конину и даже собак и кошек. Вообще в коммуне шел свободный поиск новых путей. Один из членов ее предполагал обнаружить главные центры общественного недовольства в инвалидных командах и публичных домах. Все имущество и заработки членов сдавались в общую кассу. Из этого кружка и началось знаменитое «хождение в народ». Одним из первых, пропагандируя среди крестьян Черниговской губернии в 1873 году, Чайковский понял: «Нужна новая религия». Последняя не заставила себя ждать, но оказалась не вполне новой.

 

Чайковский обратился в «секту христов», то есть хлыстов. Эта «новая религия» была воспринята от одного из товарищей по подпольному движению, Александра Маликова. В 1860-х годах он пытался образовать утопическую коммуну-кооператив в духе романа Чернышевского «Что делать?», выбрав для эксперимента стекольную фабрику под Калугой. Как всегда, выбор бизнеса кажется аллегоричным, без стекла не построишь Хрустального дворца. Сын крестьянина, окончивший Московский университет, Маликов был следователем под Калугой, когда его «почти внезапно охватило религиозное настроение». У него было еще много удивительных особенностей — в частности, его поддерживал реакционер и обер-прокурор Синода Победоносцев, не раз выручавший от неприятностей с полицией. Маликов участвовал и в проекте освобождения Чернышевского из Сибири. Арестованный в 1866 году, он вскоре снова появился в революционных кругах. Тут друзья его узнали, что такое мистическое перерождение. Человек и без того красноречивый, Маликов стал временами впадать в состояние, которое сам понимал как религиозный экстаз. Веру свою он называл «учение о богочеловечестве» и активно пропагандировал ее среди старых товарищей-народников.

 

«Очищенный человек во время религиозного экстаза ясно ощущает себя лишь атомом огромного вселенского организма», — проповедовал Маликов. Маленький сын его говорил, что папа у него — бог. Одни считали, что содержание этой «новой религии» было прочитано у Огюста Конта, другие понимали новую религию Маликова как вариант хлыстовства. Действительно, у хлыстов все было похоже — и экстаз, и общины, и человекобожие. Для Маликова и его последователей сочетание хлыстовских техник экстаза с контовской «религией богочеловечества» было желанным результатом.

 

Совершенно случайно община наткнулась на тот прием регулирования отношений личности к обществу и обратно, который пропагандировали американские коммунисты. Это — критика каждого всеми, на общих собраниях. Они прямо следовали примеру известного автора американского социализма Джона Нойеза. Один из участников кружка, Василий Александров, освоил и другую половину учения Нойеза. Он проповедовал «оригинальные воззрения на свободу любви», работал с женской частью кружка, считал себя «вождем и великим деятелем» и надеялся на близкий успех «неакадемической науки». Революционная карьера Александрова закончилась тем, что он присвоил общественные деньги и уехал за границу.

 

Совместная жизнь порождала ссоры из-за пустяков. Чтобы разряжать атмосферу скрытого взаимного недовольства, был введен институт исповеди. По субботам в общих собраниях все каялись, если кто сделал или помыслил что-нибудь недоброе в отношении других. Эти исповеди кончались трогательным примирением противников и взаимными лобызаниями. Но ненадолго. Грехи повторялись слишком часто, так что покаяния вскоре потеряли прелесть новизны.

 

В соответствии с русской традицией идейные разногласия чайковцев сразу же достигли крайних и даже полярных точек. Маликов и Чайковский проповедовали ненасилие как раз тогда, когда их недавние друзья и ученики повседневно практиковали прямое и жестокое насилие. Терроризм чайковцев оказался куда более известен современникам и потомкам, чем пацифизм Чайковского. Все же и эти усилия были замечены; в 1878 году о Маликове и его секте богочеловеков знали, например, во Франции. Все еще надеясь преобразовать чайковцев в религиозную общину, Маликов и Чайковский пропагандировали свою новую веру среди старых друзей. Среди них оказался и Аитов. Он не успел как следует вывариться в кружках «богочеловеков», не ездил с Маликовым в канзасские русские коммунистические колонии, откуда поселенцы разбежались, переругавшись, через два года. С Аитова хватило и первой попытки в Орловской губернии просветить темную народную массу словом Христа.

 

Ничего особенно страшного с точки зрения администрации Аитов и его товарищи натворить не успели. Они в буквальном смысле слова пошли на торговые площади с Евангелиями в руках, обличая существовавшие порядки, как безбожные, сыпля направо-налево цитатами из Писания. И угодили под арест. Почти 2 тысячи человек в России попали в тюрьму в результате «хождения в народ», за мирную пропаганду социалистических идей. Через несколько лет, к моменту судебного процесса, остались уже 193. Аитов, в общем, пострадал незначительно. Но после всего этого часть протестантов решительно шагнула на путь террора. Аитову невыносимо было жить в обстановке растущего ожесточения, разделявшего прежних товарищей, и он решился уехать из страны.

 

Другие верят в Бога, он верил в облака

 

Сказать, что Аитов верил в Бога, довольно трудно. Интеллигентские прения и «практики» выбили из него зачатки вероучения. Зато определенно у него сохранилась здоровая нравственная выправка, полученная от отца в семье.

 

Осевши во Франции, он нашел себе работу в картографическом издательстве (образование артиллериста помогло) и зажил по своему вкусу — тихо, мирно, в труде и семейных заботах, так как он тут же, в Париже, и женился. По этому случаю ему пришлось переменить веру, чтобы иметь возможность обвенчаться — французы требовали церковного брака, — и сделал он это очень оригинально.

 

Он отправился сначала к парижскому православному священнику и объяснил, что желает перейти из магометанства в православие. Священник был очень рад и стал было рассказывать о сущности христианской веры, но Давид его моментально разочаровал. Он заявил, что желает быть только зачисленным в православные для возможности жениться, но не верит не только в христианские догматы, но даже в существование Бога и что креститься он тоже не хочет, потому что ему при этом обряде пришлось бы лгать на каждом шагу и словом, и делом. Изумленный священник ответил, что и он тоже честный человек и не может записать в христиане такого ярого атеиста. Давид попробовал счастья у католического священника и от него получил такой же ответ. Он отправился к протестантскому пастору, тот, хотя готов был как-нибудь упростить для него крещение, все-таки не счел возможным зачислять в христиане человека, который даже не притворяется, не молчит, а прямо заявляет, что не верит в Бога. Таким образом, положение Давида оказалось безвыходным. Нужно церковно венчаться, а зачислить его христианином никто не хочет. На выручку ему пришел какой-то знакомый, который посоветовал сходить еще к предстоятелю какой-то американской секты, чрезвычайно снисходительной к верованиям своих членов. Тут, наконец, его дело устроилось.

 

Этот сектантский священник, выслушав заявление Аитова о его полном неверии, спросил его:

— Да почему же вы думаете, что не верите в Бога? Может быть, вы ошибаетесь?

Давид отвечал, что он нисколько не ошибается, а вполне отчетливо сознает, что не верит в Бога.

— Расскажите мне, пожалуйста, вашу жизнь, — сказал священник, — я хотел бы знать, какие мотивы вообще руководили вашими поступками.

Давид начал рассказывать, а священник переспрашивал подробно и, выслушавши это длинное повествование, вынес такое решение.

— Ну, — сказал он, — я теперь совершенно убедился, что вы вполне заблуждаетесь, считая себя неверующим. Это ошибка разума, это неумение ваше вникнуть в свою душу. Я вижу, что вы всю жизнь, как немногие, поступали по учению Христа и по тем вдохновениям, какие дает нам Дух Божий. Вы, следовательно, жили во Христе, и я могу по чистой совести признать вас христианином.

— Ну, — ответил Аитов, — я с вами не спорю, не опровергаю ваших рассуждений, а только все же повторяю, что не верю в Бога. Но как же быть с крещением?

— О, в этом отношении я легко могу вас уволить от обрядности и просто заявляю вам, что вы крещаетесь во имя Отца, Сына и Святого Духа.

Так Давид Аиов стал христианином и в качестве протестанта какой-то секты мог обвенчаться со своей православной невестой.

 

Одно время он мало знался с эмигрантами и не входил в их дела. Но потом постепенно уступил просьбам своих прежних товарищей, занял пост казначея в комитете, защищавшем интересы русских эмигрантов, совсем не знавших порядки Франции, ведал кассой Тургеневской библиотеки. Он стал видной общественной фигурой. С ним считались власти,и когда он за кого-либо ходатайствовал, ему обыкновенно шли навстречу. Давид Аитов был человек честный и глубоко порядочный. Неудивительно, что он приобрел связи и знакомства в самых разных кругах общества и правительства. Про русских в Париже и говорить нечего. Егор Лазарев, которого он однажды спас от французской тюрьмы, впоследствии был лейб-медиком австрийской императрицы, стал хозяином одного из самых модных европейских курортов.

 

Неудивительно, что,когда царские дипломаты в феврале 17-го года подали в отставку, Аитов занял должность генерального консула России в Париже. Его старые революционные заслуги, личные знакомства в этой среде, а главное, репутация в стране пребывания, в конце онцов сделали эмигранта и глубоко приватного человека крупным общественным деятелем. Да и потом, практически все авторитетные социалисты, вошедшие во Временное правительство, знали и уважали его с очень старых времен.

 

Дети у него воспитывались в любви к России и были настроены очень патриотически. Однажды в школе учащимся было задано сочинение на тему «Мое отечество». Девочка написала по этому случаю очерк «Россия», в котором, между прочим, обрисовала в самых теплых красках личность «своего Императора». Учитель был очень удивлен таким исполнением темы и сказал, что нужно было обрисовать Францию и республику. Но девочка горячо заспорила, утверждая, что ее отечество не Франция, а Россия и что в ее отечестве нет республики, а есть великий самодержавный Царь. Правда, что в эти времена ореол России чуть не с каждым месяцем сиял все ярче по всей Европе. В самой Франции тогда появилась своеобразная переделка «Марсельезы»: Выпьем, дети Отечества, за Россию, за Царя, за противников тирании Александра и его низкопоклонников.

 

Галерея масонских портретов

 

Сын его Владимир никакого религиозного воспитания не получил. Родился в Париже и, разумеется, не был крещен отцом-атеистом. Но когда в 26 лет  он был назначен врачом Французской больницы в Петербурге и возникла необходимость указать в паспорте вероисповедание (для получения вида на жительство в столице без рассмотрения вопроса в отдельном порядке), ему пришлось в известной мере повторить отцовское приключение с приобретением религиозной принадлежности.

 

Один из приятелей его отца был близок к пастору Вагнеру, стоявшему в то время во главе Французской реформатской церкви. Давид Александрович объяснил дело Вагнеру, прося его принять молодого доктора. Пастор Вагнер после такой просьбы принял очень любезно и, выразив надежду, что, наверное, у Владимира будет в России интересная и полезная жизнь, спросил: «Скажите, вы верите в Бога?» Тот без заминки ответил: «Нет, не верю». Повисла тяжелая пауза. Наконец, с удрученным выражением лица Вагнер сказал: «В Бога вы не верите, а Евангелие читали?» Гость ответил: «Да, читал». «Так что вам известно, — продолжал пастор, — что такое христианская мораль?» «Конечно». После этого Вагнер поднялся с места, взял с особого стола толстую книгу, положил ее перед молодым человеком  и сказал: «Положите вашу правую руку над Евангелием и дайте мне честное слово, что будете всю жизнь подчиняться христианской морали». Аитов дал честное слово. Тогда Вагнер подписал бумагу, в которой было сказано, что предъявитель ее принадлежит к протестантской церкви.

 

Возвратясь в Париж с французской военной миссией, к которой он был прикомандирован, Владимир познакомился с Леонтием Кандауровым, занимавшим должность помощника его отца, русского генерального консула во Франции. Масонство захватило тогда различные политические течения — от либералов до большевиков включительно. К масонам в той или иной степени принадлежали, с ними общались, имели дела все лидеры социалистов и коммунистов. К моменту революции 1917 года были организованы и военные ложи, собиравшиеся во дворце графа Орлова-Давыдова. Один из высших членов «Великого Востока Франции» барон Сеншоль, которому было поручено организовывать масонство в России, воскликнул: «Если бы Царь увидел список русских масонов, то он нашел бы в нем имена лиц, очень близко к нему стоящих». Заговором руководил конспиративный центр, который возник еще в 1915 году. Это была знаменитая масонская «пятерка», в составе Ефремова, Керенского, Коновалова, Терещенко и Некрасова. Временное правительство во главе с князем Львовым было намечено еще в апреле 1916 года.

 

К слову сказать, зампред Госдумы Некрасов отлично чувствовал себя на советской территории. У большевиков он шел в гору — сначала в потребсоюзах Башкирии, а потом и в Татпотребкооперации. Когда его все-таки арестовали и посадили в тюрьму, то следователи, а затем и сам Дзержинский уделили ему первостепенное внимание. В результате масона выпустили на свободу, и он замечательно устроился в советской действительности. Даже в пятидесятые годы Керенский и Кускова отказывались оглашать полные списки масонов России из боязни «затронуть» чьи-то имена из партийной верхушки Советского Союза.

 

Собственно, весь смысл «обращения» в масоны сына консула Аитова и состоял в желании включить в свой круг возможно больше людей, причастных к власти. Для Владимира, сдружившегося в Петербурге с академиком Павловым, было лестно погрузиться в новый для него мир таинственных ритуалов, действие которых он сравнивал с условными рефлексами физиологии, возбуждающими и бодрящими жизненные силы организма. Польза новых знакомств среди парижской русской колонии тоже не вызывала сомнений: за каждой фамилией были состояние, литературное имя, крупный чин, выдающееся родство — словом, блестящая перспектива для молодого рядового доктора, двигавшегося по жизни благодаря связям известного отца.

 

А когда в октябре 17-го года одни конспираторы — большевики поперли с должностей других конспираторов — кадетов и правых эсеров, придавили конкурентов железной пятой, возникла мысль о соединении масонов, оказавшихся за границей. В 1922 году в этом новом комитете Владимир Аитов занимал почетный и ответственный пост казначея.

 

С самого начала работы Временного масонского комитета в Париже туда проникли агенты ЧК, контролировавшие деятельность этого тайного политического центра. Чекисты выступали не против развития заграничного масонства, а пытались воздействовать на него, чтобы придать ему нужное направление. Римско-католическая церковь, жаловались масоны, тоже руководит нравственно и материально обширной антимасонской пропагандой и возводит всякие небылицы. Правые монархисты считали их большевиками и печатали списки масонов, которых обещали при первой возможности повесить.

 

Вступление СССР в Лигу Наций в 1934 году и связанное с ним почти открытое братание лидеров европейских пацифистов-масонов и большевиков вызвало в рядах российских «вольных каменщиков» за рубежом чувство подъема. Масонская консистория России подготовила специальное обращение к масонскому конгрессу в Брюсселе, в котором говорилось, что приближается время, когда Россия будет готова для масонской деятельности, и мы должны быть организованы, чтобы немедленно приступить к ней.

 

Обострение положения в СССР, приходившие оттуда ложные слухи о скором падении Сталина будоражили российские масонские ложи за рубежом. Во второй половине тридцатых годов в Париже возникает своего рода теневое масонское правительство, которое получило скромное условное название «группа «Лицом к России». Все члены «теневого правительства» так или иначе принадлежали к старым революционерам с длительным масонским стажем и высокой степенью посвящения, все они ранее работали в различных государственных структурах. Весь «аппарат» парижского масонства, в том числе казначей Владимир Аитов, был снова на виду.

 

Члены «теневого правительства» провели несколько заседаний, на которых обсуждались общеполитические вопросы и разрабатывались планы активизации масонского проникновения в Россию. Их замыслам не суждено было сбыться, на сцене появилась куда более серьезная сила — западноевропейский фашизм. Погибло имущество «храмов», кассы масонов были разорены, люди рассеяны, но масонский дух оказался целым, живым… Масоны собирались на квартире бывшего нефтепромышленника Лианозова, и когда английское радио не нашло ничего лучшего, как заимствовать фамилию «Лианозов» для какого-то условного обозначения своих «эмиссий» — Лианозов то, Лианозов другое, — немедленно появились с угрожающим видом французские и оккупационные власти, допрашивая хозяина о его отношениях к этим передачам. Его, в конце концов, оставили в покое. Но позже начались обыски на квартирах видных франкмасонов и вызовы их в полицию. Затем во всех газетах пошли публикации имен всех крупных масонов. Впрочем, этим и ограничились. Но сам Аитов и многие патриотически настроенные масоны угодили в концлагерь. В Бухенвальде он провел долгие годы. На войне погиб и его сын. Но это никак, по-видимому, не сказалось на его преданности масонским делам. Он и после войны активно сотрудничал в масонских организациях, заседал в президиумах европейских конгрессов. В последние годы жизни, а умер он в 1963 году, Владимир Аитов много размышлял о спасительности мирового масонского единства для судеб человечества, о личном самосовершенствовании и необходимости уничтожения «готтентотской морали» римлян: что мне дозволено, не дозволено тебе. Жаловался на память. Определенно, в масонстве он уже воспринимал только проповедь братской любви.

Андрей КРЮЧКОВ

 

ОСТАВЬТЕ КОММЕНТАРИЙ

Прокомментируйте
Пожалуйста, введите свое имя